– Ты почти ничего не рассказала о себе, – выворачивая на дорогу, нарушает молчание Кай. Испытывая одновременно облегчение и стыд, я откидываюcь на спинку сиденья. – Столица оправдала ожидания?
– И да, и нет, – признаюсь я. – Учеба оказалась не такой увлекательной, как я думала. Слишком много теории и цифр.
– Ты их никогда особо не любила, – кивает он с ухмылкой. – Вечно путалась в задачах, пропускала действия. И злилась, когда ответы не сходились.
– Пожалуй, – забавно, как он помнит обо мне то, что я сама почти забыла.
– А город?
– Рига шумная, но мне, пожалуй, нравится. Лиза, девушка с которой я делю комнату, постоянно пропадет по дискотекам и барам, так что большую часть времени все пятнадцать квадратных метров предоставлены мне одной. Она и меня звала пару раз, но я на бюджете, и у меня работа. Тут либо сон, либо тусовки. – С моих губ срывается горький смешок. – Взрослая жизнь оказалось вовсе не такой увлекательной, как нам казалось в школе.
– Значит, вернулась отдохнуть перед последним курсом? Раньше ты, вроде, не приезжала… – произносит Кай уже тише.
– Нет, не приезжала. – Я смотрю, как за окном проносятся пейзажи полей с прессованными рулонами сена на ломкой, выжженной солнцем траве, и раздумываю, стоит ли продолжать. – На самом деле, я взяла академ на год. К учебе вернусь только следующей осенью.
Несколько долгих мгновений он пристально смотрит на меня. В квадрате окна за его спиной сияет низкое солнце. Лучи янтарными мазками ложатся на лицо, золотят крошечные волоски на предплечьях. Пожалуйста, не спрашивай, вновь думаю я. По какой-то причине врать Каю еще неприятнее, чем врать родителям.
– Ясно, – наконец произносит он.
Дальше мы едем молча, но теперь тишина между нами уютная, в ней нет неловкости. Кай постукивает пальцем в такт мелодии, его взгляд устремлен вдаль. Я открываю окно и распускаю стянутые на затылке волосы, подставляю лицо ветру. Тугой узел внутри больше не ноет и, впервые за долгое время, тревога гаснет, словно прогоревший костер, а ее отголоски, как бледные тени дыма, тают в воздухе.
Кай паркуется возле калитки, не заглушая двигатель. Отсюда мне виден мамин силуэт в кухонном окне и отцовские ботинки на крыльце. Солнце почти совсем скрылось за горизонтом и его последние лучи, подобно пущенным стрелам, пронзают куст сирени, окрашивая кабину изнутри мягкими оттенками зеленого и золотого.
– Приехали, – произносит Кай.
– Да. Спасибо, – отзываюсь я, но мы оба не двигаемся с места.
Взгляд Кая – открытый и чистый, обезоруживающе-прямой, и я вдруг остро чувствую разделяющее нас пространство и замираю, боясь шевельнуться. В сгущающихся сумерках его черты кажутся мягче, глаза мерцают в темноте голубыми огоньками. Пожалуй, я могла бы нарисовать его маслом, растушевывая краску пальцами на грунтованном картоне. Или сделать быстрый набросок мягким карандашом – добавить нежности жестким чертам. Думая об этом, я ловлю себя на желании коснуться его лица, почувствовать колючую щетину кончиками пальцев, но понимаю, что нельзя. Не представляю, как он отреагирует. Не хочу проверять.
– Тот телефонный звонок, – произносит Кай, и я вздрагиваю, вырванная из своих мыслей. – Я бы спросил, но знаю, что ты не ответишь.
Потупив взгляд, я переплетаю пальцы на коленях в замок. Уютный полумрак внезапно кажется жутким, воздух – тяжелым и вязким, а силуэт Кая оборачивается огромной, пугающей тенью, и мне хочется поскорее выбраться наружу.
– Давай так, – он откидывается на кресло, тем самым увеличивая расстояние между нами, и дергает вниз козырек кепки. – Я спрошу позже. Когда ты будешь готова. И хочу получить честный ответ.
Я медлю, прежде чем кивнуть. Телефон жжет карман. К собственному ужасу, я чувствую, как в глазах опять закипают слезы и быстро смаргиваю их. Последние три месяца превратили меня в размазню, но стоит мне сейчас разреветься перед Каем, и, боюсь, я просто не смогу остановиться. Тот, другой что-то сломал во мне, испортил, и я должна поскорее найти способ это починить.
Мы неловко прощаемся. Я уже стою одной ногой на ступенях крыльца, когда Кай окликает меня: