– Позвони мне, – легкая улыбка освещает его лицо и зажигает глаза. – Сам я не смогу. Ты сменила номер, а мне сообщить не потрудилась.
Желтый свет фар распарывает сине-фиолетовые сумерки, в высокой траве трещат кузнечики. Когда он уезжает, я еще какое-то время стою в тени крыльца, прижав к губам кончики пальцев. В груди дрожит забытый трепет, тянется к губам и кончикам ушей, скручивается завитками в животе и пронизывает каждый нерв в теле. Как я умудрилась позабыть это ощущение?
Прежде, чем войти в дом, я достаю телефон и смотрю на экран, где отображается обрывок последнего присланного сообщения.
Где же ты? Я скучаю…
Не дочитав, я удаляю сообщение и блокирую номер отправителя, уже третий. Или четвертый? Не знаю, в какой-то момент сбилась со счета. Оглядываюсь на темную улицу за воротами. Я делаю медленный вдох, пытаясь избавится от ощущения, как внутри змеиными кольцами сплетаются гнев, тревога и бескрайняя усталость. Мир стремительно темнеет. С дерева на другом конце двора срывается птица, и, громко хлопая крыльями, взмывает в небо. Темнота размывает границы рационального, и все нелепые страхи кажутся куда более реальными.
Я торопливо захожу в дом и запираю дверь.
– Мам, пап! Я дома! – и отчаянно хочу ощутить все то, что подразумевает понятие дома.
Почему он просто не оставит меня в покое?
Позже, уже в пижаме, я стою у окна и смотрю на далекий огонек в доме за рекой. Окна наших комнат смотрят друг на друга через границу, сквозь неподвижный воздух и речной туман. В комнате под покатыми сводами красной черепичной крыши горит свет, и часть меня верит, что Кай там, хотя я не могу знать наверняка. По дороге это минут пять на машине, но если провести прямую линию – как полет птицы, – то гораздо ближе. Отсюда мне видна лишь размытая, желтая точка, но эта точка – словно маяк, ведущий корабли в шторм. Огонек, который зовет и манит, как прежде.
Глава 8
В воскресенье я просыпаюсь с сосущим чувством пустоты и забытым зудом в пальцах. Вторую ночь подряд, во сне, меня донимают неясные, назойливые образы, отступая лишь с первым проблеском рассвета. Я смотрю на стол, где небрежной стопкой лежат чистые листы, на карандаши в стакане. Небо за окном бурлит: на востоке собирается дождь. Воздух в доме густой и тягучий, словно патока.
После завтрака отец переодевается в рабочий комбинезон и ботинки, вытаскивает из сарая лестницу.
– Водосток забился, – лаконично поясняет мама. – И под твоим окном проржавела крыша, надо подлатать.
– А дождь?
– Папа успеет, не волнуйся, – мама бросает быстрый взгляд за окно и поджимает губы. – Я надеюсь.
Воскресенье в мамином устройстве мира – это день уборки. Все утро я безропотно оттираю плиту и кухонные шкафчики от пыли и жира. Моя голова целиком в духовке, а нос забит и чешется от острого запаха чистящего средства, когда на улице раздается сначала треск, потом папин удивленный возглас, а следом тяжелый удар о землю. Миг тишины – и глухой крик боли. Я и мама, мы обе оказываемся на улице в течении пары секунд. Бегом огибаем дом и застываем. Папа лежит на газоне: из-под него торчит примятый розовый куст и край лестницы, левая нога выгнута под неестественным, жутким углом. Штанина чуть ниже колена порвана и пропитана кровью, а из прорехи в ткани торчит острым обломок деревянной ступеньки.
Папа больше не кричит: он тихо стонет, и от этого звука, издаваемого моим сильным, мужественным отцом, мне становится жутко.
– Господи, Гатис! Не двигайся, сейчас я тебе помогу.
Губы у мамы дрожат, а глаза кажутся просто огромными. Она опускаясь на колени рядом с отцом и осторожно берет его за руку. Попутно мама отбрасывает ведро и оно с грохотом откатывается в сторону. Я таращусь на него, не понимая, что делать.
– Вызови скорую, – отрывисто велит мама. Ее голос звучит удивительно собранно и спокойно, словно папа просто оступился и вот сейчас поднимется, отряхнет штаны и продолжит.
Порыв ветра пригибает траву, опрокинутое ведро с лязгом катится по газону. Папино лицо очень бледное, почти серое, с дрожащими бусинами слез в уголках глаз. Свободную руку мама кладет ему на лоб. Сперва смотрит в глаза, а потом на сломанную ногу. Взгляд ее темнеет, и мне делается еще страшнее.
– Быстро! – рявкает мама, когда видит, что я по-прежнему стою на месте, и только тогда я достаю телефон. Снять блокировку получается лишь с третей попытки. Набираю номер и передаю трубку маме. Не уверенна, что я сейчас способна складывать слова в связные предложения.