Время идет, а скорая все не едет. Папа больше не стонет. Он закрыл глаза и часто, тяжело дышит. Мама что-то бормочет о том, что вот сейчас, подожди еще минуту, сейчас приедут. Не в силах смотреть на гримасу боли, исказившую лицо отца, я выхожу за калитку, как будто так машина скорой приедет быстрее. Ветер метет пыль и мелкий мусор вдоль дороги. У горизонта темной пеленой собираются тучи. Я хожу, пиная мелкие камушки, пока не слышу приближающийся вой сирен.
Все происходит слишком быстро. Пока папу грузят на носилки, мама, по распоряжению врача, молниеносно собирает сумку с вещами и документами, и залезает вслед за фельдшером в машину скорой.
– Я позвоню тебе, как только мы доберемся, – кричит она, прежде чем захлопываются двойные двери, и машина уносится вниз по улице.
Я тру лицо, кожу щиплет от слез. Смотрю под ноги и вижу яркие пятна крови на траве, на глянцевых листьях розового куста и на серых домашних носках, в которых я выбежала на улицу. Озноб ползет вверх по позвоночнику, а тело вдруг сотрясает мелкая дрожь, и тогда я делаю несколько глубоким вдохов. Пытаюсь расслабить скованные мышцы плеч и шеи, растираю предплечья, но не помогает. Резкий порыв ветра ударяет в спину, хлестнув волосами по голым плечам и лицу. На востоке яростно смешиваются все оттенки синего: близится гроза.
Однажды в детстве я каталась на велосипеде и наскочила на бордюр. Колесо запнулось и я, не удержавшись, перелетела через руль. Полет длился долю секунды, но тогда это ощущалось, словно в замедленной сьемке, и я успела в полной мере испытать весь ужас предвкушения неизбежной катастрофы. Приземление было болезненным, но не таким жутким, как сам полет. Я ободрала колени и ладони в кровь, но минут пять вообще не чувствовала боли. Сидела на асфальте, размазывала грязь и слезы по лицу, а в голове гулко стучало. Помню, как чудовищно меня трясло. Мама сказала, что это шок.
Сейчас я чувствую что-то очень похожее, и мне это совсем не нравится. Видимо, я так и не научилась справляться со стрессом.
Вернувшись в дом, я выбрасываю в стирку носки и ставлю на плиту чайник. Пока вода закипает, оттаскиваю сломанную лестницу обратно в сарай, завариваю чай и сажусь на крыльцо с книгой. Прочтя один и тот же абзац несколько раз и не поняв ни единого слова, я сдаюсь и откладываю книгу в сторону. Синева на небе набирает силу, наливается темным. Вдалеке рокочут первые раскаты грома, ветер шумит в высокой траве и гоняет низко над землей редких птиц. Едва первые капли разбиваются о лужайку, я возвращаюсь в дом.
Когда мама, наконец, звонит, дождь уже вовсю барабанит по крыше и собирается глянцевыми лужами на траве. В доме темно, но свет включать у меня нет ни малейшего желания, так что я сижу на подоконнике, кручу в руках телефон, слушаю мерное тиканье старых часов в прихожей и звонкий шум дождя за окном.
– У папы открытый прелом, – голос у мамы далекий и тихий, словно она говорит сквозь толщу воды. – Его привезли в Валмиеру. Сейчас он на операции и доктор предупредил, что это может занять несколько часов. Я останусь с ним, по крайней мере до завтра. А там посмотрим.
– Ладно, да. Хорошо, – невпопад бормочу я.
– Я позвоню утром, милая. Не переживая, уже все хорошо.
Когда экран телефона гаснет, в комнате становится совсем темно. Медленно обведя взглядом гостиную, я всматриваюсь в густые тени по углам. Теперь тут только я и мои страхи.
Гроза усиливается.
Глава 9
Я в комнате с серыми стенами. Свет рассеянный и тусклый, словно лампы затянуты многолетним слоем пыли. Я подхожу к стене и касаюсь ее пальцами. На ощупь она холодная и влажная, а касание вызывает у меня озноб: он впивается в кончики пальцев, устремляется вверх и не отпускает, даже когда я брезгливо отдергиваю руку.
Оглядываюсь.
Комната большая, гулкая, и в ней будто совсем нет углов, только неровные обрывки теней клочьями тумана крадутся вдоль стен. Абсолютная, звенящая тишина. И вдруг:
– Вот ты где...