– Спокойной ночи, Кай.
– Спокойной ночи.
Он вешает трубку первым. Закутавшись в халат, я еще какое-то время стою у окна. Потом беру альбом, стакан с карандашами, и спускаюсь вниз. В детстве рисование помогало мне отвлечься и сейчас я вновь чувствую эту потребность. Есть что-то магическое в том, как цветные линии ложатся на бумагу, смешиваются и переплетаются, рождая нечто непредсказуемое.
В кухне я включаю свет. Ставлю на плиту кофе в «турке» и сажусь за стол, предварительно плотно затворив дверь – темнота за ней нервирует. Прикасаюсь кончиком карандаша к бумаге и медлю, глядя на белый лист. В голове роятся неясные образы. Кофе шипит на плите. Подумав, я меняю карандаш на черный и провожу несколько резких, жестких линий.
Я заканчиваю, когда за окном уже светает. Тусклое, больное солнце тонкой полосой чертит горизонт, с трудом пробиваясь сквозь свинцовые тучи. Плечи и шею ломит, в голове гудит от кофеина, но усталости я не чувствую.
На листе передо мной – скопление мрачных теней и жестких штрихов. Я осторожно касаюсь их, провожу пальцами по шершавой поверхности, вдоль темных линий черного карандаша. Я сточила грифель до дерева и в некоторых местах на бумаге остались тонкие бороздки царапин. Рисунок вышел резким и до жути живым. Мрачное лицо моих страхов.
Телефон вибрирует – уже в который раз за утро, – оповещая о полученном сообщении. Я игнорирую его, как и все предыдущие. Допив остывший кофе, я поднимаюсь и беру рисунок. Достаю из ящика коробок и чиркаю спичкой. С шипением вспыхивает пламя. Кладу рисунок в раковину и подношу спичку, наблюдая, как огонь поглощает бумагу. Края чернеют, скручиваются и вот уже нет его – лишь хлопья пепла на стальной поверхности. Тогда я открываю кран и смываю все водой.
Выхожу, оставив телефон на кухонном столе.
[1] Да? (эст.)
Глава 10
Проснувшись несколькими часами позже, я несколько мгновений не могу понять, что меня, будто за волосы, выдернуло из сна. Потом слышу, как в отдалении что-то жужжит, протяжно и глухо. Оглядываюсь по сторонам, но источник звука не здесь. Телефон, наконец понимаю я.
Спускаюсь на первый этаж, в кухню, и нахожу его лежащим на полу экраном вниз, под столом, на котором я его оставила накануне: похоже, свалился и это меня разбудило. Отступив, я какое-то время просто смотрю на пластиковый прямоугольник, напоминающий огромное, мерзкое насекомое, медленно ползущее по вытертому линолеуму. Отражаясь, вибрация превращается в треск, какой вполне может издавать очень большой жук. Холод тонкими иглами покусывает босые ступни. Телефон замирает, потом вновь оживает, вибрирует и ползет. Прикусив ноготь на большой пальце, я отступаю еще на шаг. Это невыносимо: каждый телефонный звонок – как лотерея в аду.
В просвете облаков за окном показывается солнце, в один миг окрашивая все мягким, золотистым светом – и кухня больше не кажется пустой и холодной. Мысленно обругав себя, я нагибаюсь и поднимаю с пола телефон, смотрю на экран.
– Ну наконец-то! – выдыхает в трубку мама, едва я отвечаю. – Я минут десять пытаюсь до тебя дозвониться. Почему ты не отвечала?
– Прости. Выключила звук и забыла телефон внизу. Как папа?
Пока мама рассказывает, я набираю воду в чайник и выглядываю в окно.
– У папы сложный перелом, вечером его прооперировали и сейчас он спит. Врачи говорят, что прогнозы хорошие. Но надо учитывать возраст… – я слышу вздох и задаюсь вопросом удалось ли маме хоть немного поспать.
Солнце успело скрыться, и небо вновь затянуло тучами до самого горизонта. Мама говорит про долгий период восстановления и реабилитацию, а перед моими глазами стоят, усыпанные прожорливыми птицами, поля. Период посева едва завершился, но впереди осень и работы еще много: полям предстоит прикатывание[1] и удобрение перед зимой. У отца нет страховки. Он не может взять отпуск и просидеть в кресле до Рождества; не может нанять кого-то еще, кто сделает работу за него. Счета разорят нас: лекарства, реабилитация, зарплата сезонному рабочему, невыплаченный кредит за технику.