Этот маленький, родной мне город[2] на границе с Эстонией видел как мои слезы, так и все мои улыбки; его улицы полны воспоминаний, пропитаны ими. Маленький город, простые люди, крохотные мечты. Сколько себя помню, я стремилась сбежать. Весьма иронично, что три года спустя, это – единственное место на земле, где я хочу быть. Дом… Удивительно, как порой с этим словом ассоциируется не просто место, но и люди, запахи, звуки. Темный лес до горизонта и гектары черной, влажной земли. И река. Проклятая река все еще держит меня.
За спиной, взметнув облако сухой, бурой пыли, проносится машина. Отвернувшись от реки, я перехватываю крепче ручку чемодана и не отрываю взгляд от тротуара, пока не спускаюсь с моста.
От автобусной остановки до родительского дома пешком не больше двадцати минут, но этого времени явно недостаточно. Отперев калитку и минуя двор, на крыльце я останавливаюсь. Свет из кухонного окна лежит ровным квадратом на газоне, в кормушке деловито цокает когтями какая-то птица. Вечерний воздух холодит кожу, лямки рюкзака оттягивают плечи, а я все стою в нерешительности. За окном скользит мамина тень, потом еще раз. Я медленно выдыхаю, провожу ладонями по ткани шортов.
Три года назад я порвала все нити, связывающие меня с домом, и теперь не уверенна, сохранилось ли у меня право просто отпереть дверь и шагнуть за порог. Три года отговорок и коротких телефонных звонков. Я не знаю, как поступить. В затылке рождается тупая, ноющая боль – сказываются недосып, жара и тряска в автобусе. Больше всего на свете сейчас я хочу подняться в свою старую комнату, завернуться с головой в одеяло и проспать часов тридцать. Без кошмаров. Желательно, без снов вообще.
Когда я уже тяну руку, входная дверь вдруг распахивается. Я вижу мамино лицо, ее удивленные, такие родные глаза, и в следующую секунду оказываюсь прижатой к пышной груди – в том времени, когда все беды лечились теплом ее рук. От мамы пахнет сушеными яблоками и лаком для волос.
– Привет, мам... – шепчу я. Как и прежде, она вся будто соткана из теплых объятий и ласковых слов.
– Привет родная. Как же я рада, что ты дома!
– И я.
Мама отстраняется, мгновение рассматривает меня, а потом вновь притягивает к себе. Ее глаза влажно блестят в косых лучах уходящего дня. Знакомые руки успокаивают, и я позволяю маме еще немного подержать меня в объятьях. Окутать заботой, словно одеялом. Предплечье отзывается легкой болью, и я подавляю желание оттянуть пониже рукав толстовки.
– Почему ты не позвонила? Почему не предупредила? – мягко упрекает мама, когда мы переступаем порог.
– Прости, мам. Я как-то… не подумала.
Оказавшись в прихожей, я скидываю к ногам рюкзак, и он неряшливо кренится на бок рядом с чемоданом. Со стены, заключенное в тонкую рамку, на меня смотрит поблекшее черно-белое фото ребенка, совсем крохи. Мой брат. Пройдет время и его черты истончатся, совсем исчезнув с поверхности бумаги. Из нашей памяти. Это фото поднимает во мне новую волну горечи и, моргнув, я отвожу взгляд.
Пока мама суетится в поисках тапок, я осматриваюсь. В глубине дома работает телевизор, ему вторит старый радиоприемник с кухни. Гудит вытяжка на низких оборотах. У стены громко тикают старые часы с маятником: им лет сто, не меньше, и отцу приходится регулярно их чистить и ремонтировать, но папа трепетно поддерживает жизнь в старом механизме, таким образом отдавая дань прошлому. На широких подоконниках – алоэ и герань, на стенах – старые обои в мелкий цветочек и фотографии в рамках. В воздухе угадывается слабый запах полироли и жаренного мяса. На меня вновь накатывает то же чувство, что и на автобусной остановке – забытого и нового, легкой горечи перемен.
Я замечаю, как мама косится на туго набитый чемодан, но ничего не говорит, потому молчу и я.
– Худющая, – рассматривая меня, качает она головой. – Ну, это не сложно поправить. Ступай в свою комнату и переоденься с дороги. Ужин почти готов.
В ответ я лишь коротко киваю. Боясь, что если заговорю, то голос меня выдаст, я сломаюсь и разревусь прямо в прихожей, под тиканье прадедовых часов. Нельзя это допустить. Подхватив чемодан, я ступаю на лестницу. Ступени тихо скрипят, словно здороваются. Мама остается внизу и провожает меня напряженным взглядом: я ощущаю его горячей ладонью между лопаток. Без сомнения, у родителей накопилось много вопросов, но задавать их будет отец.