Время в моей комнате законсервировалось. На столе ровной стопкой лежат книги и забытые альбомы для рисования. Большая часть зеркала обклеена школьными фотографиями и вырезками из журналов. От покрывала на кровати веет затхлостью: некогда насыщенного, фиолетового цвета, теперь оно выгорело по центру, сохранив, однако, более темный и густой оттенок по краям.
На стене у изножья кровати – мои рисунки. Краска потускнела, а в некоторых местах потрескалась и облупилась; бумага приобрела желтоватый оттенок и свернулась по краям. Большинство выцвели и поблекли, покрылись пылью, но они приветствуют меня, словно старые друзья. Я сажусь на пол – прямо напротив, – и, обхватив колени руками, прижимаю ступни к полу. Глядя на испещренные карандашными линиями листы бумаги, я вспоминаю о времени, когда ощущала себя – собой. Тебя тут ждали, словно бы шепчет комната. И мне становится чуточку легче.
Переодевшись, я оставляю чемодан как есть – собранным. Не хочу загадывать, как сложится. Теперь я постоянно живу с противным чувством неуверенности, которое липнет к коже и никак не желает уходить. Проходя мимо окна, я замедляю шаг и зажмуриваюсь, но запрещаю себе остановиться. Кожу покалывает от нахлынувшего желания коснуться стекла. Прижать ладони и замереть, вглядываясь в неясную, подернутую оранжевой дымкой даль за рекой. Это словно мостик перекинуть – через время и через расстояние. Прежде я делала так миллионы раз, совершенно не придавая значения, и теперь от вида чистого, прозрачного стекла мне почти физически больно.
Спустившись на первый этаж, я помогаю маме накрыть на стол и стараюсь не мешать с приготовлением ужина. Приятно вновь наблюдать, как она ловко перемещается по кухне, то что-то помешивая в кастрюле, то ловко орудуя ножом, мелко нарезает укроп соломкой; вдохнуть теплый запах тепличных помидоров и вареной картошки с маслом. Приятно, и душно одновременно, и когда горло начинает сдавливать, я бормочу что-то про усталость и свежий воздух. Мне надо срочно выбраться на улицу: привести в порядок мысли, успокоить чувства. В одиночестве. Бросив быстрый взгляд, мама кивает. Улыбается, однако ее лоб прорезает крошечная морщинка. И эту морщинку, и этот взгляд я помню с детства, но сейчас предпочитаю не замечать.
Выйдя во двор, я пересекаю лужайку и бреду по траве до южной ограды, за которой простирается наша земля, уходя морем вспаханной земли к далекой полосе леса. Этим утром я проснулась под аккомпанемент автомобильных гудков и стона водопроводных труб, совершенно разбитая, в смятении и нерешительности, как поступить. И вот я здесь, в сотнях километров от соседки Лизы и маленькой комнатушки с неисправным душем. Благословленная одиночеством.
Высокая трава холодит босые ноги. День подходит к концу, исполосовав небо золотыми и фиолетовыми лучами заката. Прямо над моей головой, словно трещина, виднеется белый след от далекого самолета.
Порой мне кажется, что и я теперь с трещиной.
Маленькой девочкой я любила сидеть на старом заборе, на этом самом месте, и слушать как перешёптывается рожь, а в тени у ее корней копошатся полевые грызуны – мыши или ласки. Сейчас посев едва начался и поле бугрится густой землей. В отдалении слышен отзвук работающего на холостых оборотах двигателя. Мысленно потянувшись за звуком, я почти вижу отца – как он стоит, прислонившись бедром к нагретому боку трактора и жует травинку: на голове выжженная солнцем кепка, рабочая одежда в пыли, а тяжелые ботинки в несмываемых разводах грязи. Яркий образ вызывает улыбку и эта улыбка греет сильнее лучей умирающего дня.
Мой папа… В детстве я верила, что он зажигает звезды и приколачивает луну к ночному небу. Я карабкалась к нему на плечи, и мы шли в поле, наблюдать как заходит солнце за темной полосой леса. Именно папа учил меня быть сильной и не бояться давать сдачи, никогда не идти на компромисс с совестью. Подобно могучему атланту, папа нес весь мой мир на своих плечах, а целуя перед сном, шептал «люблю тебя сильно» и я верила ему, знала, потому, как его слова никогда не расходились с делом. Даже теперь, пускай я давно не маленькая девочка, засыпая, мне порой чудится папин тихий голос. Как обещание, как оберег.
Звук двигателя меняется, набирает обороты и удаляется, растворяясь в подступающих сумерках. Двор медленно погружается в полумрак. Все еще глядя вдаль, я обхватываю себя руками. Что я теперь ему скажу? Папа с самого начала был против моего решения уехать. Мы так и не договорились, оставшись каждый при своем. Я страшно волнуюсь от желания поскорее его увидеть. И мне страшно от мысли, что папа все прочтет, едва заглянув мне в глаза. Мне страшно, и я до тошноты это ненавижу.