– Ладно, там разберутся. Но сделай это. У них должны быть на руках документы. Иначе ты – голословная истеричка, и, поверь: так он тебя, в случае чего, и выставит.
– Полный бред! – я взмахиваю руками, и обрывки салфетки веером разлетаются по столу. – Мы оба это знаем!
– Важно не то, что ты знаешь, а то, что ты сможешь доказать. Или не сможешь. Возможно, – Матиас подается вперед и приближает свое лицо к моему, – возможно, этого будет достаточно. С парнем поговорят ребята в форме и он отвалит. Но, если нет, у тебя на руках будет документальное подтверждение, что он тебя преследует.
Преследует…
Вот оно, это слово, от которого внутри холодеет.
– Как я напишу заявление, находясь тут?
– Почта, электронная подпись… Вариантом множество, – разводит руками Матиас. – Не умаляй свой интеллект, ты никогда не была дурой.
– Вот спасибо! – едкость в его голосе задевает сильнее, чем я готова признать, но Матиас и бровью не ведет.
– Не тяни, сделай все как можно быстрее, – продолжает он.
В этот самый момент мой телефон на столе начинает вибрировать, сообщая о входящем звонке. Я невольно отстраняюсь, опускаю руки и вновь прижимаю ладони к глянцевому холоду дивана. Во рту появляется горечь, словно телефон источает яд, и я могу заразиться, просто находясь рядом. Мне нет надобности проверять, я и так знаю кто звонит. Мы трое молча смотрим на экран: Рига, неизвестный номер. Кай сжимает мои пальцы. Матиас хмурится. Компания у бара взрывается смехом, перекрывая все остальные звуки.
– Не тяни, – вновь произносит Матиас, когда экран телефона гаснет.
Часть вторая Глава 15
Когда раздается мелодичный перезвон дверного колокольчика, я моргаю, словно очнувшись ото сна.
– Что?
– Двадцать девять девяносто пять, – судя по раздраженному тону и поджатым губам, аптекарь повторяет эту фразу не в первый раз. – Карта или наличные?
– Карта, – бормочу я, неуклюже пытаясь выудить пластиковую карту из узкого кармашка в кошельке.
Меня совершенно выбила из колеи дата на календаре. Середина октября? Да, я не особо следила за числами (безработным не-студентам от них проку мало), но… Шесть недель?
Терминал пронзительно пищит, и губы у аптекаря становятся еще тоньше.
– Недостаточный баланс на счету, – ледяным тоном произносит она. – У вас есть другая карта?
Ага, конечно…
– Эм… А можно покрыть часть суммы наличными?
Выходя в серый полдень, я запихиваю упаковку таблеток глубоко в рюкзак. Тридцать маленьких красных горошин: этого хватит всего на две недели. Больничные счета нас не разорили, а вот лекарства в этом преуспевают.
Перейдя дорогу, я направляюсь в сторону библиотеки, а потом вниз по улице и мимо церкви. Под ногами шуршат сухие, желто-оранжевые листья. Резкий порыв ветра подхватывает их, кружит вихрями, пробирается холодными пальцами мне за шиворот, и я плотнее запахиваю куртку озябшими пальцами. Приближение зимы с каждым днем угадывается все ярче: дни становятся короче, прозрачное небо наливается глубиной, а по утрам над рекой клубится густой туман. Осень медленно сдает свои позиции.
Для меня осень – особенно ее первая половина – всегда была сезоном суматохи, наполненным новыми встречами и расставаниями, запахом чистых тетрадей и маминого яблочного пирога с клюквой. Временем теплым и сладким, но с легкой кислинкой. Сейчас же меня не покидает странное ощущения потерянности, ведь мне впервые, с тех пор как исполнилось семь, никуда не надо: я полностью, совершенно и безусловно свободна.
Однако, я все еще просыпаюсь в начале седьмого, словно тело помнит прежний распорядок. К собственному удивление, мне пришлось неожиданно по душе вставать, когда за окном теплится лишь намек на рассвет. Я спускаюсь вниз, завариваю кофе и наблюдаю, как свет за окном медленно превращается из темно-синего в серо-голубой. Эти тусклые, предрассветные часы по утрам принадлежат только мне. Пока на плите закипает кофе и жарятся гренки, я раскладываю карандаши, бумагу и включаю компьютер, а вот телефон чаще всего оставляю в комнате наверху: в последнее время сообщения приходят именно ночью. Видимо, не у меня одной проблемы со сном.
За окном черные дрозды цокают когтями по дну кормушки. Совсем скоро зима, и хитрые птицы перебираются ближе к городу. Мама любит их мелодичное, похожее на звук флейты, пение, а потому каждый год в преддверии холодов вешает под крыльцом самодельную кормушку. Завтракая, я слушаю птичью возню, папин тихий, размеренный храп и то, как натужно скрипят под ним пружины старого дивана, стоит ему пошевелиться во сне. С момента своего возвращения из больницы папа ютится на первом этаже, в гостиной. Гипс ему скоро снимут, но врач велел отцу избегать лестницы минимум до Рождества, так что скрип дивана с нами еще надолго. Стоило бы его заменить, но…