Счета. Много цифр жирным шрифтом на длинном полотне тонкой бумаги. Едва подумав о них, в затылке начинает неприятно ныть. Ненавижу. И то, как гаснет мамин взгляд, как вся она становится чуточку меньше каждый раз, когда видит чек из аптеки или вскрывает очередной, присланный по почте, безликий белый конверт.
Накануне папиного возвращения из больницы, Кай помог нам с мамой подготовить дом: сдвинул мебель, освободив проход, прикрутил перила в ванной, убрал толстый половик из прихожей, за который так легко зацепиться костылем. Я его об этом не просила, не посмела бы. Он просто появился у нас на пороге – будто материализовался из сырого, вечернего воздуха – с ящиком инструментов и не допускающим ответа «нет» выражением лица. Сказать, что мама растрогалась – ничего не сказать. Пока Кай и я возились с перилами, она испекла быстрый пирог с капустой, и, закончив, мы сидели на теплой, маленькой кухне и пили чай. Кай выглядел спокойным, мама – довольной, а я не знала куда деться от ее коротких, но выразительных взглядов. Позже, когда Кай уже ушел, она напекла целый противень овсяного печенья и, сложив его еще теплым в контейнер, непреклонным тоном велела мне отдать все Каю при следующей встрече. Что я и сделала, сгорая от досады и неловкости, на следующее же утро, под строгим взглядом родителей – оказывается, в какой-то момент мама договорилась с Каем, что именно он повезет нас забирать отца из больницы.
Предавшись мыслям о Кае, я пропускаю поворот, но понимаю это, только спустившись к перекрестку в конце улицы. Светофор горит красным. На противоположной стороне ждут двое с рюкзаками, обоим не больше двенадцати. На девочке ярко-розовый шарф и шапка с блестками, куртка мальчика расстёгнута у ворота, а из под капюшона толстовки торчат светлые кудряшки. Они держатся за руки – самыми кончиками пальцев, будто понарошку, – и мальчик что-то увлеченно рассказывает, а девочка глядит на него и улыбается. Свет светофора сменяется на зеленый, и я наблюдаю, как они переходят проезжую часть, обходят меня и скрываются за поворотом. И только тогда разворачиваюсь и бреду обратно, старательно игнорируя тянущее в груди чувство, столь похожее на тоску.
С тех пор, как папа вернулся домой, почти каждое утро, еще до того, как мама уходит на работу, приезжает Кай и пьет с ним кофе. Теперь на полке возле раковины стоит не три, а четыре кружки: из темно-синей с золотыми звездами кофе – черный, с двумя ложками сахара и крупицей соли – пьет только Кай. Сидя на старом неудобном стуле, он расспрашивает папу о рутине по хозяйству, а в ответ делится своими заботами и планами в автомастерской. По тому, как папа поглядывает на часы каждое утро, я знаю, что ему эти неторопливые разговоры доставляют удовольствие, он их ждет. В некотором роде встречи с Каем служат отцу некоей терапией, за что я безмерно благодарна. Ведь в разговорах со мной или мамой отец избегает любой темы, хоть отдаленно касающейся трудностей, с которыми он столкнулся, пытаясь вести хозяйство с медленно заживающим переломом, как и вопроса денег. Дела идут плохо, и родители оба живут в отрицании, но кто я такая, чтобы судить – по сути, я грешна в том же.
Восстановительный период отцу трудно дается. Оставшись один, он бывает подолгу смотрит в окно, и в этих его взглядах ясно читаются напряжение и нескончаемая тревога, тоска по земле и работе. Таких людей, как мой отец, безделье, пусть и вынужденное, убивает быстрее любой болячки. А земля, она требует свой кусок плоти. Я знаю, что папе пришлось пообещать прибавку обоим работникам, а так же найти им помощника на подхват – семнадцатилетнего мальчишку, сына Балвиса. И знаю, что Каю это не понравилось, но он промолчал, лишь коротко кивнув.
– Я тут заметил, что забор у левой границы прогнил, – как-то раз сказал Кай ровным, ничего не выражающим голосом.
– Янка забыл заменить, – проворчал папа, имея ввиду одного из наемных работников. Щеки его при этом слегка покраснели. – Надо будет ему позвонить…