Принимаясь за уборку, я невольно поглядываю в сторону Байбы. Эмиль уже одет в комбинезон, маленькое личико вымазано чем-то липким, а сам он устало трет глаза, пока Байба нахлобучивает шапку на его рыжие кудряшки. Глядя на малыша, я чувствую, как звенящая внутри радость покидает меня, просачиваясь наружу тонкой струйкой. Уже на выходе Эмиль машет Каю, и тот приветливо машет ему в ответ. Прощаясь с Байбой, Кай ее коротко обнимает, и я отвожу взгляд. Воздух между ними напряженно гудит, словно высоковольтная линия на лестной прогалине.
Покончив с уборкой, Кай выносит огромные мусорные пакеты на задний двор, а мама запирает библиотеку, и мы все трое забираемся в кабину пикапа. Пока мы едем сквозь темный город, я смотрю в окно, приказывая себе не думать. Жить одним моментом. Обещаю себе, что позже, в ярком свете утра, я буду готова принять реальность, какой бы она не оказалась.
Кай паркует машину у наших ворот. Я вылезаю первой и жду маму.
– Спасибо, милый. Передавай от меня привет родителям. А ты не задерживайся, – подчеркнуто небрежно бросает мне мама, видя как я нерешительно топчусь у машины. – Холодно.
– Обязательно передам. Спокойной ночи, Рута, – отзывается Кай. Лицо бесстрастное, голос спокойный. Ума не приложу как он это делает, ведь у меня все еще горит кожа и пылают мысли, стоит подумать о тех коротких минутах наедине, у библиотеки.
– Спокойной ночи, – и мама уходит, тяжело переваливаясь на усталых ногах. Минутой позже в кухне вспыхивает свет.
Проводив ее взглядом, я плотнее запахиваю куртку и оглядываю пустынную улицу. И правда холодно. А еще очень тихо, словно опустившаяся на город темнота поглотила все звуки. Слышно лишь как мягко урчит двигатель пикапа, а Джон приглушенно поет о том, что будет любить вечно[2]. Я оглядываюсь на дом, потом на Кая, и вдруг чувствую себя ужасно неловко.
Я вздрагиваю, когда в заднем кармане просыпается и вибрирует телефон, разрушая хрупкое полотно момента. Знаю, что не стоит, но все же вынимаю его, смотрю на экран и заставляю себя выдохнуть. Телефон все не унимается, и тогда я начинаю медленно считать про себя. Добираюсь до двенадцати, когда экран, наконец, гаснет.
– Иди сюда, – тихо зовет Кай, заглушая двигатель.
И я иду. Взлетаю в кабину, ударяюсь о рычаг переключения передач и игнорируя тупую боль в голени; перекидываю ногу через колени Кая и сажусь. Прислоняюсь своим лбом к его и закрываю нас волосами, отгораживая от темного, враждебного мира вокруг. Смотрю в глаза. Забравшись мне под куртку, Кай проводит кончиками пальцев по бокам, и в тех местах, где он касается меня, кожу покалывает.
– Я скучал по этому, – шепчет он, прикрыв глаза.
– По чему именно?
– Всему…
А как я скучала! Даже когда думала, что нет. Даже когда, казалось, что забыла – я скучала. Время замедляется, растягиваясь, пока и вовсе не перестает иметь значения. Я целую его, медленно. Джон все поет, а мне вновь пятнадцать и я пьяная от ощущения теплых губ на мне.
Много позже, когда дом погружен в сонную тишину, а я лежу в постели без сна, то вдруг вспоминаю маленького Эмиля с рыжими кудрями и то, что я так и не спросила, а Кай так и не ответил.
[1] Боже! (эст.)
[2] John Bon Jovi – солист американской группы Bon Jovi. Имеется ввиду песня 1994 года Always.
Глава 20
За окном гудит ветер, гуляя сквозняками по дому. Серый, тусклый свет слабо освещает комнату. В этом свете яркость красок перед глазами ощущается особенно остро. Новые и старые рисунки, подобно осенней листве в парке, густым ковром покрывают всю стену напротив кровати. Я смотрю на них, а они смотрят на меня: волки и лисы – угловатые, с резкими мазками всех оттенков синего и оранжевого; акварельные, прозрачные, будто сахарная вата, воздушные шары; черно-белые волны на фоне черно-белого неба; силуэт человека в капюшоне темными штрихами; сочные листья в весенних кронах; голубые, почти прозрачные глаза. Тот факт, что я снова могу рисовать – единственно хорошее, что дала мне эта ситуация.
Сжимая в одной руке карандаш, а в другой распечатанный конверт с гербом, я смотрю на буйство цвета на стене, силясь унять эмоции. Бумага в пальцах кажется сухой и мертвой, и это странное ощущение, ведь обычно, касаясь чистого листа, я испытываю волнение, предвкушение, любопытство – великое множество положительных эмоций, но никак ни это странное, гнетущее чувство. В любой другой день белый лист под моими пальцами подобен открытой двери в неизведанный мир, но сегодня – не такой день, а дрожащий в пальцах лист бумаги – как пощечина.