– Ты в порядке? – я киваю в ответ, не отводя взгляда от густой темноты. Затылком чувствую папин взгляд, как он словно бы раздумывает верить или нет. – Ну, как скажешь. О чем думаешь? – спрашивает он, тяжело опускаясь рядом. Костыли папа кладет на бедро, и они тускло блестят в серебристом свете показавшейся из-за облаков полной луны.
«Я могла бы все рассказать. Возможно, теперь самое время», – думаю я. Странным образом разговор с инспектором, при всей своей абсурдности, успокоил меня. Я все сделала правильно – собрала доказательства, подала заявление – и все равно проиграла. Пожалуй, пришло время закрыть эту главу и двигаться дальше. По крайней мере, попытаться.
Папа ждет, но, прежде чем ответить, я осторожно смотрю на него: он похудел и осунулся, морщины в уголках глаз обозначились ярче, а рубашка стала заметно свободнее в боках. У меня сжимается сердце. Ну как ему сказать? Я думаю о выражении на мамином лице, когда в последний визит она забирала в регистратуре больницы счет: о тонкой, жесткой полоске, в которую превратился ее рот, о глубокой морщине, прорезавшей высокий лоб. А еще я думаю о выплатах за купленный в рассрочку трактор, и о счетах в желтых конвертах от кредитной компании, которые стали приходить примерно месяц назад. О балансе моего счета, который после последнего похода в аптеку может похвастаться только двухзначной цифрой.
Что случилось на самом деле? – спросил папа после моего возвращения из Риги.
Расскажи родителям, они должны знать – неустанно повторяет Кай.
Я хочу услышать, как ты стонешь… – шепчет темнота под капюшоном, скрывающем угловатое лицо Сергея.
Папа кладет свою ладонь мне на колено и легонько сжимает; улыбается, когда я поднимаю на него глаза. Меня учили говорить правду, какой бы она не была. Не врать. Но это было в ту пору, когда мой мир еще делился на черное и белое. Прежде, чем я поняла, что на самом деле он соткан из множества оттенков серого, а ложь – понятие относительное. Я люблю родителей всем сердцем. Но они поженились, оба будучи детьми, едва окончившими школу. Мама стала матерью и женой еще прежде, чем смогла стать кем-то еще. А папа родился и вырос, крепко прикованным душой и мыслями к клочку земли на окраине приграничного городка. Таким он и умрет. Напасти внешнего мира проходят мимо, едва касаясь их надежного, понятного мирка.
Поэтому есть вещи, о которых я могу сказать папе, а есть такие, о которых говорить не стоит. Так что я просто пожимаю плечами:
– Да так. Ни о чем особенном. О работе в основном. Сегодня не идет. Да и с Каем поссорились, – если я не могу сказать всего, то это сказать могу. И мне становится чуточку легче.
– Бывает… – папа убирает костыли с бедра, медленно растирая ногу под старыми джинсами. – Я рад, что вы с Каем опять сошлись.
Я киваю. Мы никогда особо не обсуждали моих отношений с мальчиками. Может, потому что и обсуждать было нечего: до Кая я ни с кем серьезно не встречалась, а после была далека от отцовского надзора.
– Мне всегда нравился этот парень. Толковый, руки работящие.
– Кто бы мог подумать, – улыбаюсь я. – Было время, когда ты тщательно это скрывал.
В ответ папа усмехается. Он опять трет бедро, неуклюже выпрямив ногу. Я знаю, что она все еще болит, и отныне так будет всегда, особенно в пасмурную погоду. Врачи сказали, что это нормально, но я не согласна. Нет ничего нормального в том количестве таблеток, которые приходится принимать отцу, чтобы просто уснуть в дождливый день. А в ноябре много дождливых дней, мы же, как-никак, в Балтии живем.
– Ладно, – папа осторожно поднимается, опираясь на перила, и берет костыли. – Надумаешь ужинать, приходи. Сегодня картофельная запеканка и капуста.
– Хорошо, пап.
– Не сиди долго, замерзнешь.
– Не буду.
Мы не ели картофельную запеканку так часто с тех пор, как мне было семь и выдался второй неурожайный год подряд. Картофельная запеканка – это плохой признак, с чем ее не подавай.
Телефон в моей руке оживает, и один короткий миг я думаю, что кто-то наверху сжалился надо мной и звонит Кай. Но нет. Опять неизвестный номер. Я смотрю на экран и впервые за все время не чувствую ничего, кроме глубокой усталости. Оглядываюсь на освещенные квадраты окон за спиной, и решив, что терять мне уже нечего, подношу телефон к уху.
– Что тебе надо?