Глава 26
Эскиз для Лайлы я заканчиваю в начале восьмого. Отсылаю заказчице (слава богам двадцать первого века и мне, ибо интернет в нашем доме есть вот уже как две недели), и пока жду ответа, спускаюсь вниз заварить кружку чая. Мама крутится на кухне, напевая себе под нос.
– Чайник на плите. Проголодалась?
– Не особо. Может, бутерброд сделаю, – пожимаю плечами я, но мама хмурится.
– Ты мало ешь, – с укором произносит она. – И почти не бываешь на воздухе. Прогулялась бы, а то скоро совсем отощаешь и тебя по ветру рассеет, словно дым.
– Как поэтично, мам.
– Не язви.
– У меня много работы, ты же знаешь, – в последнее время я использую эту отговорку для всего, и пока она не подводила. – Не до прогулок.
Мама смотрит с прищуром, как я насыпаю заварку в кружку и заливаю кипятком, потом отворачивается и принимается протирать стол.
– Кстати, – безразличным тоном произносит она, – ты помнишь, что сегодня у Матиаса день рождения?
– Нет, – я беру в ладони кружку и смотрю на мамину спину. Я не могла забыть про день рождения Матиаса, потому что – так уж вышло – до этого момента не имела представления когда оно. Интересно, откуда у мамы такая осведомленность?
– Ну так вот, – как ни в чем ни бывало, продолжает она, – я слышала, что неофициальная часть организованна в старом амбаре за полем Скудриньша. Сегодня, – мама бросает быстрый взгляд на часы, – собственно, прямо сейчас.
– А была официальная часть? – ухмыляюсь я.
– Да, – мама невозмутимо продолжает надраивать уже чистую поверхность стола. – Утром, по-семейному: родители, мальчики и Байба с малышом.
Холод скользит вниз по позвоночнику, и я осторожно отставляю кружку, боясь уронить. Хочу спросить у мамы, что ей известно, но язык дохлой рыбой лежит во рту. Когда она, наконец, поворачивается, то смотрит на меня со смесью жалости и досады, которых раньше я никогда не видела – не в маминых глазах, – и мне делается еще страшнее.
– Тебе стоит сходить, – говорит она, и я медленно, чисто механически, киваю.
– Да, – отзываюсь я, и голос ломается. – Может и схожу.
Забыв про чай, я возвращаюсь в свою комнату. В углу экрана мигает значок электронной почты: ответ Лайлы. Помедлив, я закрываю ноутбук. Настольная лампа остается единственным источником тусклого света. Я оглядываю комнату, потом смотрю в темноту за окном.
Можно измерять жизнь временными метками, а можно моментами – хорошими или плохими, тут уж каждый решает для себя. Все мои хорошие моменты, так или иначе, связанны с Каем. Но я все еще убегаю, боясь взглянуть в лицо правде, и моя трусость грозит намотать на колеса всех, кто рядом – Кая, родителей. Даже Лизу. Это нечестно.
Порой я представляю себе коробку, в которой сложены все мои неверные решения и глупые поступки; все страхи, что я накопила за недолгую жизнь. Каждый раз, закрывая крышку и задвигая эту коробку в самый дальний угол, я отдаляю неизбежное. Однажды коробка переполнится и мне придется перетряхнуть содержимое, разобрать его по косточкам, исправить и собрать вновь.
Тебе не страшно там одной, в темноте?
На самом деле, мне, скорее, одиноко.
Глава 27
Старое поле Скудриньшя с двух сторон подпирает стена леса, с северного края – лента шоссе, а по западному проходит граница города. Последний из Скудриньшей умер еще до развала Советского союза, где-то в середине семидесятых. Уже после восстановления независимости, кто-то из его дальних родственников, вернувшихся из-за границы, приватизировал землю и попытался возродить хозяйство, засеяв все шесть гектаров густого чернозема кукурузой. Но, как и многие в то время, быстро прогорел и бросив все, сбежал. А земля осталась, хотя то, что теперь на ней растет, даже на корм скоту не годится.
Когда я добираюсь до поля, время близится к одиннадцати. От трассы до амбара добрый километр, если не больше, но гул басов доносится даже сюда. По иронии судьбы в последний раз я была тут с Каем. Стояла летняя ночь, воздух пах сухой травой и дымом. Вечность назад.