Земля, укрытая тонким кружевом изморози, светится белым на фоне неба. Сам амбар обветшал и чуть покосился, но держится крепко, словно врос в землю, на которой стоит. Не знаю кому первым пришло в голову устраивать тут тусовки, но сколько я себя помню, этот амбар всегда был местом разгула местной молодежи. Бесхозная, брошенная земля. Кругом – лишь сорняки да лес. Удобно.
От шоссе до амбара тянется старая дорога. Даже не дорога, а просто две проезженные колеи. Я иду по одной из них, прислушиваясь, как под ногами хрустят мелкие камушки и жухлая, промерзшая трава. Ночь ясная, в небе царит огромная луна, а в колючем воздухе медленно кружатся снежинки. Я знаю, что между мной и амбаром – никого, только мыши в норах, – но все равно не могу избавится от ощущения, что в темноте кто-то есть. Наблюдает. Тени в лесу за полем движутся, словно живые, крадутся в лабиринте мохнатых ветвей, нагоняют жути.
Я оглядываюсь и вытираю холодные ладони о ткань куртки. Заставляю себя думать о Кае, а не о темноте вокруг. Предстоящая встреча нервирует, и это странно. Прежде Кай вызывал во мне множество самых разных эмоций, но это зудящее, тошнотворное чувство в животе – никогда. Мама была права, сказав, что мы будто ходит кругами по тонкому льду, боясь приблизиться. Я люблю его с самой первой встречи. И часть меня будет любить его всегда, независимо от того, как сложатся наши жизни в будущем. Пришло время проломить ледяную корку, окунуться в студеную воду и выяснить, удастся ли нам выплыть.
Чем ближе я подхожу, тем громче, четче звучит музыка. Одна створка массивных дверей амбара распахнута, и наружу жаркими волнами выплескиваются смех, свист и ритмы кантри. Прежде любовь Матиаса к этому музыкальному жанру вызвала у меня недоумение, но сейчас мне приятно осознавать, что некоторые вещи не меняются.
Тут и там вблизи амбара небрежно припаркованы машины. Оглядывая тускло мерцающие в лунном свете старые пикапы и новенькие седаны, я почти сразу нахожу «Хилукс» Кая, но его самого нигде не видно. Народ снует между машин, мимо жаровен с открытым огнем: кто-то курит, другие просто разговаривают, пританцовывая на холоде. Все они кажутся размытыми тенями, а не людьми, и я вновь нервно оглядываюсь. У самого входа собралась небольшая компания. Проходя мимо, я низко опускаю голову. Вдыхаю колючего, морозного воздуха и проскальзываю внутрь. У меня нет причин прятаться, но… Но.
Едва переступив порог, я понимаю, что это было плохой, ужасной, чудовищной затеей. Слишком людно, слишком шумно и душно. Слишком много незнакомцев. Кожа зудит; внутри, разрастаясь, плещется нервный холод. Я скольжу взглядом по толпе, стараясь разглядеть знакомый силуэт – линию плеч, наклон головы, – но образ в моем сознании постепенно стирается, и теперь каждый третий кажется мне похожим и, одновременно, непохожим на человека из моих ночных кошмаров. Вглядываясь в темноту по углам, я продвигаясь сквозь толпу, стараясь вспомнить есть ли в амбаре второй выход. Когда я прохожу мимо знакомых, кто-то приветственно кивает, а кто-то молча провожает взглядом. Те же лица, что и три года назад, но старше. И так много чужих.
Гул генератора в углу почти такой же громкий, как музыка, грохочущая из нескольких колонок, размером и формой напоминающих бочонки с пивом. Высоко над головой на деревянных стропилах натянуты праздничные гирлянды с огромными, старомодными лампочками и все помещение залито мягким, желтым светом. Пол устлан картоном и старой соломой, втоптанной в землю сотней ног в тяжелых ботинках. Вдоль стен стоят самодельные, сколоченными на скорою руку, кособокие скамейки. На импровизированных столах расположилось великое разнообразие бутылок, нехитрая закуска и пластиковые стаканы стопками. Под потолком, поперек амбара и почти касаясь голов танцующих, натянут нарисованный от руки плакат с лентами из креп-бумаги: «Palju õnne sünnipäevaks Matthias, sa vana loll!»[1]. Под плакатом качается в такт музыки разгоряченная толпа. Они прыгают, смеются, проливают из поднятых над головами стаканов пиво и вопят хриплыми голосами, что проехали бы сотню миль, ради одной лишь улыбки[2], и ленты из цветной бумаги словно танцуют вместе с ними.
Музыка бьет по ушам, проникает в кровь и стучит в сердце. Пробираясь к столу с выпивкой, я стараюсь держаться в тени, ближе к стене. Не особо выбирая, хватаю бутылку и делаю два больших глотка. Зажмуриваюсь. Я бы попросила у Гудвина смелости, но придется обойтись ромом.