Забавно, как порой какая-то песня звучит, словно воспоминание. Думая о Кае, я всегда думаю о цвете неба на рассвете летнего утра, вкусе клубничного блеска на губах, и о голосе Кипа Мура[3], приглушенного старым радио в пикапе; о миллионе точек на карте, и той единственной, что всегда звала меня.
Глянув на бутылку в руках – жидкость цвета жженого сахара плещется у самого дна – делаю еще один глоток. Чувствую, как тепло растекается по телу, как медленно, нехотя отступает холодный, нервный трепет в животе и только тогда осматриваюсь. Замечаю Матиаса: на нем нелепая бумажная корона и черная майка с принтом. Он смотрит на меня сквозь толпу влажным, чуть расфокусированным взглядом. Потом отворачивается и уходит, слега покачиваясь. Ни тебе взмаха руки, ни короткого кивка в знак приветствия.
Я двигаюсь вдоль толпы, пока не добираюсь до выхода. Отступаю в тень за створку громоздкой двери и прижимаюсь спиной к стене. С улицы тянет морозным холодом, чувствуется едкий запах жидкости для розжига и дыма от костров. Сменяется музыка, пьяный Матиас что-то кричит на эстонском, и ему вторит неровный строй таких же тягучих голосов.
Глотнув еще раз, я поднимаю взгляд и тут вижу ее. Горечь обжигает горло, и я с силой сглатываю. Байба осторожно скользит сквозь толпу танцующих: улыбается, кивает на приветствия, осматривается блестящими глазами, расправляет и без того идеально сидящее платье из серого трикотажа. Когда наши взгляды встречаются, ее рука сперва замирает, а потом тянется к горлу. Пальцы сминают ткань у самого ворота, улыбка дергается, словно треснув. Байба кивает, и я отвечаю таким же безличным жестом приветствия. Я обещала себе, что это не имеет значения. Что она не имеет значения, не для меня.
– Ты была груба с ней сегодня, – вдруг раздается совсем рядом, и я вздрагиваю, испуганная и обрадованная одновременно.
– Я искала тебя, – выдыхаю чуть слышно.
– Тебе стоит извиниться. – Кай смотрит прямо, избегая моего взгляда. Я молчу. Тогда он, видимо, чтобы придать веса своим словам, указывает в сторону девушки горлышком пивной бутылки, которую держит в руках. – Перед Байбой.
Может он и прав. Может и стоит. Но чего я хочу прямо сейчас – что мне просто необходимо, – это чтобы Кай вновь посмотрел на меня своими удивительными, прозрачно-голубыми глазами и улыбнулся так, как он улыбается только и единственно мне.
– Кай… – зову я.
Он шумно выдыхает, откидывается затылком на стену и молчит. Долго. Я жду. Пространство вокруг нас, будто сжимается. Нащупав его ладонь, я переплетаю наши пальцы. Боюсь, что он может выдернуть руку и отстраниться, и радуюсь, когда он этого не делает.
– Кай, пожалуйста…
Я все понимаю, правда. Сейчас ему больно и это целиком моя вина. Прежде между нами бывало всякое, но мы всегда возвращались, всегда находили пути друг к другу.
Музыка сменяется вновь, теперь уже на более мелодичную. Кай опускает глаза на наши сплетённые руки, ведет большим пальцем вдоль основания моей ладони. Кожа покрывается мурашками от этой короткой, простой ласки. Наконец, смотрит мне в глаза. Улыбается, и я отвечаю ему тем же.
Я хочу верить, что между нами это всегда будет возможно: одна улыбка, один взгляд, а за ними – вечность.
[1] С днем рождения Матиас, старый ты болван! (эст.)
[2] Kip Moore, “Lipstick”
[3] Американский исполнитель кантри, автор песен. Его дебютный альбом Up All Night вышел 24 апреля 2012 года и получил платиновый статус в США.
Глава 28
Снег медленно кружится в морозном воздухе, в бескрайнем небе таинственными тенями плывут тучи. Кай ведет меня мимо всполохов огня в жаровнях к своему пикапу. Ставит ногу на колесо, ловко перебрасывает вторую и забирается в кузов, потом протягивает руку и я взбираюсь следом. Мы прислоняемся спинами к задней стенке кабины и какое-то время молчим, все еще держась за руки и разглядывая огромное небо над головой.
– Слышал, ты закончила рождественские эскизы для Лайлы.
– И от кого же ты это слышал? – улыбаюсь я, заранее зная ответ.
– Встретил твою маму утром в магазине, когда заезжал с Эмилем за тортом, – говоря это, он пристально смотрит на меня.