У подножья лестницы я замираю в нерешительности, но жажда побеждает, и я крадусь на кухню за водой. Дверь в гостиную открыта настежь. Подсвечивая себе путь экраном телефона, стараюсь не слишком шуметь и не разбудить папу. Беру с полки стакан и наполняю его водой из крана, разом проглатываю половину. Собственное дыхание кажется оглушительным в тишине спящего дома.
За окном у дальней ограды что-то мелькает: блик лунного света или размытая тень животного. Я приближаю лицо к стеклу, напряженно вглядываюсь. Бывает, что зимой к нам во двор забредают косули, но разве ночью они не должны спать?
– Надеюсь, он проводил тебя, – раздается из темноты гостиной, и стакан едва не выскальзывает у меня из пальцев.
– До самых ворот, пап, – я щелкаю выключателем над вытяжкой и останавливаюсь в дверях. – Почему не спишь? Только четыре утра.
– Старые привычки так легко не уходят.
Отец кряхтит, поворачиваясь. Когда он медленно, осторожно садится, одеяло сползает, являя миру стариковские ноги – одну бледную, худую голень и одну белую глыбу гипса. Ноги, которые никак не могут принадлежать моему отцу. Они выглядят слишком уж худыми и слабыми, но все же это именно они – две твердыни, на которых, сколько я себя помню, папа нес мой мир. В груди уже привычно щемит. Гадкое чувство. Папа кивает подбородком на циферблат электронных часов, и я поспешно отвожу взгляд, устыдившись своих мыслей.
– Всю жизнь я вставал в четверть пятого, – прокашлявшись, произносит он. – Никакая сломанная нога уже не сможет это исправить.
– Тебе стоит больше отдыхать, – шепчу я, зная что это бесполезно.
– Я скоро взвою от этого отдыха, – отмахивается отец. – А вот тебе точно пора спать. Давай, марш в кровать.
– Спокойной ночи, пап, – послушно соглашаюсь я.
– Спокойной ночи.
Я поднимаюсь на второй этаж, оставляя отца и все свои нечеткие призраки переживаний в мягком свете кухни. Не важно, как он сейчас выглядит: папа – самый крепкий из всех людей, которых я знаю, самый сильный. Такая глупость, как перелом ноги, его не сломит.
Быстро раздевшись, я забираюсь под одеяло. Оставляю шторы открытыми. В чернильной тьме по ту сторону стекла кружатся вихрями огромные хлопья снега. Ветер усиливается, гонит холод с далекого моря. По всему похоже, что к утру город накроет белой пеленой. Быть может, впервые за пять лет нас ждет по-настоящему снежное Рождество. Я соскучилась по зиме. В столице улицы посыпают песком и солью, превращая снег в грязь.
Соскальзывая в сон, я надеюсь что Кай успеет добраться до дома прежде, чем дороги слишком сильно заметёт.
Земля под моими ногами холодная и твердая, тут и там из нее торчат колючие пучки сухой травы. Тишина кругом такая, что давит на уши. В сером воздухе медленно парят крошечные снежинки, сухие и плоски, словно это не снежинки вовсе, а хлопья пепла. Выдыхая, у рта образуются маленькие облачка пара, но я стою босая на промерзшей мертвой земле, совершенно не чувствуя холода. Оглядываюсь и вижу темную громаду старого амбара.
Я на поле Скудриньша.
«Не может быть…» – проносится в моей голове. А потом сразу следом, – «Это сон. Просто сон».
Что-то движется вдоль стены, сливаясь с серым цветом старых досок. Что-то темное, похожее скорее на клоки тумана, чем на силуэт человека. Ноги сами несут меня вперед, громада амбара стремительно приближается, взмывая стенами в небо, закрывая все вокруг.
Я останавливаюсь у ворот. Одна створка чуть приоткрыта и я слышу, как внутри, словно в чреве огромного кита, завывая, гуляет ветер. Жуткий, наводящий дрожь, звук. Помедлив, я все же тяну створку на себя и оказываюсь внутри.
Земля тут такая же ледяная и твердая, сквозь щели сочится тусклый свет мертвого дня. Осторожно ступая, я иду к центру – к месту, которое горит живым, красным пятном среди царящей кругом серости.
Это розы: пышные, бархатные бутоны, зеленый глянец листьев. Огромный живой букет в царстве теней и мрака. Такой чужеродный, что меня пробирает озноб. Неосознанно, я протягиваю руку и берусь за стебель. Самый кончик указательного пальца пронзает боль, и я тут же отдергиваю ладонь. На коже бисеринка крови, такой же яркой и красной, как и бутоны роз в букете.