Я убираю с лица волосы, шумно сглатываю. Едва чувствую собственные пальцы, они будто чужие. Перевожу взгляд на белое покрывало снега и цепочку следов, потом вновь смотрю на мертвую птицу. Обрывки разрозненных образов в моей голове с громкими щелчками становятся на место, складываясь в единую картину.
Размытый силуэт мужчины через улицу. Назойливый, упрямый зуд между лопаток, когда кажется, что кто-то наблюдает. Кай с мусорным мешком в руке, прямая, жесткая линия его губ. Движение за окном. Тяжелые, черные ботинки в узкой прихожей Рижской квартиры. Следы…
Я резко поднимаюсь на ноги. Пошатнувшись, хватаюсь за стойку крыльца. В ушах нарастает звон, сердце стучит слишком высоко и слишком быстро. Оглядываю двор, судорожно стараясь нащупать ручку двери за спиной.
Надо вернуться в дом, взять телефон и позвонить в полицию. Да, определенно в полицию. Боясь упустить даже намек на движение, я пячусь спиной вперед. Взгляд мечется по двору: от калитки к сараю, от сарая к крыльцу и вновь к калитке. Никого. С крыши, протяжно ухнув, соскальзывает ком снега и я дергаюсь, зажав ладонью рот.
Рациональная часть меня понимает, что это никак – просто никак – не может быть Сергей. Я хорошо спряталась, надежно. И потом: от навязчивых звонков и сообщений до мертвой птицы, прибитой к дверям дома – длинный, выложенный шероховатыми камнями безумия, путь. И все же страх – тот самый липкий, вязкий страх, что прогнал меня из столицы – вновь скребет в душе крючковатыми пальцами; зовет и тянет в темноту под кроватью, обитель всех детских страхов. Не поддаться ему так сложно.
У калитки снег утоптан сильнее, потому что ему (кем бы он ни был) пришлось перебираться через верх и прыгнуть вниз. Мы всегда запираем калитку, и я отчетливо помню щелчок замка сегодня ночью. Мои следы замело, а эти – четкие, глубокие, совсем свежие. Он мог бы оставить свой мерзкий подарок снаружи – меньше риска быть пойманным, – но так эффект был бы куда слабее.
Глаза жжет от ослепительной белизны, и тогда я заставляю себя дышать, заставляю двигаться. Отворяю дверь в дом шире, пятясь переступаю порог. Телефон я оставила на кухне, и двенадцать шагов, отделяющие входную дверь от кухонного стола – все равно, что двенадцать километров непроходимых лесов. Моргнув, я встряхиваю головой и тороплюсь за телефоном. Цепляюсь сапогом на пороге кухни за край линолеума и опять едва не падаю.
– Рута, ты? – хрипло зовет отец из-за закрытой двери.
– Нет пап, я, – хватаю телефон и отступаю к выходу. В голове набатом звонит колокол, но голос у меня спокойный и ровный. – Телефон забыла. Прости, не хотела разбудить.
Не дожидаясь ответа, я вылетаю обратно на крыльцо. Воздух все такой же свежий и холодный, снег – белый и гладки, а птица – мертвая. Отпихиваю ее подальше, прикрыв сверху обрывком плотного целлофана из-под стоящего тут же пустого цветочного горшка. Временное решение, но так мне определенно легче думается. Достаю телефон и набираю 112. Выдыхаю.
Палец замирает над кнопкой вызова, когда я вдруг понимаю, что если приедет полиция, мне точно придется объяснять все родителям – и про Сергея, и про все остальное.
Медлю, бросив еще один взгляд на темное пятно под мутным слоем целлофана. Думаю о седине в папиных волосах. О горькой морщине в уголке маминых губ. Мертвой птице может быть другое объяснение. Безумное, страшное – но другое.
Молясь, чтобы это не оказалось очередной огромной глупостью, я сбрасываю набранный номер и набираю другой. Пока жду ответа, стараюсь загнать обратно страх, упрямо рвущийся наружу.
Лишь одна цепочка следов, от ворот и до крыльца. Обратных следов нет…
Глава 31
Двадцать минут спустя, когда вдалеке раздается звук приближающийся машины, я резко поднимаюсь на ноги. Я так и не нашла в себе силы сойти с крыльца и потревожить это гладкое, снежное царство во дворе. Машина резко тормозит у ворот, раздается хлопок дверцы, за ней второй.
– Калитка заперта! – кричу я.