Папа откидывается на спинку стула. Тонкая морщинка прорезает сухую, выжженную солнцем кожу у него между бровей. Над кружкой с чаем поднимается легким облачком пар, и я смотрю на отца сквозь это, похожее на призрак тумана, облачко. Последнее слово всегда было за папой. Я это знаю, помню, и потому просто жду. У него появились новые ниточки морщин, а в волосах все больше белых мазков, но папа по-прежнему широк в плечах, а его руки и шея крепки и темны от загара.
– На семестр, значит… – произносит он. Мама едва заметно сдвигается на стуле.
– Да. Только подтяну «хвосты».
– А потом? Обратно в Ригу?
Мой телефон коротко вибрирует в заднем кармане и холод расходится мурашками по коже. Я киваю, резко тряхнув головой. Звук радио начинает давить на уши, заполняя голову пронзительным звоном. Папа смотрит мне в глаза, словно раздумывая, верить или нет. Тревога тугим узлом сворачивается в желудке, но я не отвожу взгляд.
– Мне эта затея с самого начала не нравилась, – ворчит он.
– Гатис… – мама кладет свою ладонь поверх отцовской и легонько сжимает.
– Что там такого есть в этой Риге, чего нету здесь? Шум да грязь.
– Гатис! – картинно взмахнув руками, мама награждает отца укоризненным взглядом.
– Что? – папа поднимается и ножки стула отзываются скрипом по старому линолеуму. – Ты знаешь, о чем я. Ближе университета что ли не нашлось?
– Но это же столица, другие возможности…
– Да, да, – допив чай одним большим глотком, папа ставит кружку в раковину. – Наслушался уже. Ладно, устал я, мать. Пойду, прилягу. Рад тебя видеть, милая.
Подмигнув мне, он быстро целует маму и выходит из кухни. У меня ощущение, словно с плеч сняли свинцовый плащ, но я так измотана, что не чувствую облегчения, только пустоту.
Глава 3
3.
На третью ночь я просыпаюсь от кошмара. Сердце колотится в груди, одеяло влажным комом лежит в ногах, а в горле ком. И я не могу дышать от страха.
Опять.
Когда удается выровнять дыхание, я встаю, подхожу к окну и распахиваю створки настежь, впуская в комнату прохладную тьму. Так тихо, что давит на уши. Я успела отвыкнуть от столь непроницаемой тишины. Над головой полог бескрайнего неба и сверкающая россыпь звезд на нем. От такого неба я тоже отвыкла. В столице всюду огни, а звезды совсем иные, лишь бледные тени здешних. Легкий ветерок холодит кожу и путается в занавесках. Обрывки кошмарного сна еще свежи в памяти, и когда в кустах под окном копошиться кто-то из ночных хищников, я вздрагиваю. Смотрю вниз, но это все равно что в банку с чернилами заглянуть.
На часах чуть больше четырех. Я тру лицо, оглядываю комнату и ворох постельного белья на кровати. Чувствую себя разбитой, словно и не спала вовсе. Я устала от жалости к себе, это изматывает. Никогда не думала, что страх столь утомителен. Глядя на уютное убежище постели, понимаю, что сегодня уже не усну. Тогда я натягиваю спортивный костюм и тихо спускаюсь в кухню.
Пока в «турке» заваривается кофе, я разглядываю собственное отражение на черном экране телефона. Внутри тугой спиралью скручиваются страх и любопытство. Я знаю что меня там ждет, и понимаю, что идея дурацкая. И все же разблокирую телефон и открываю почтовое приложение. Просматриваю, попутно удаляя накопившуюся рекламу, оповещения из социальных сетей и, теперь уже бесполезную, информацию об осеннем семестре. Когда я натыкаюсь на первое сообщение с незнакомого адреса, кофе на плите тихо шипит, собираясь на поверхности пузырьками. Не глядя выключаю конфорку. За первым следует еще одно, и еще, и еще...
Тишина обволакивает. Экран телефона словно бы делается ярче, больше. Мне мерещатся тени по углам: как они ползут вверх и смыкаются над головой. Моргнув, я чувствую жжение в глазах и передергиваю плечами, стряхивая ощущение жути, пока оно не поглотило меня целиком. Промотав вниз, выделяю все и отправляю в «корзину», даже не открыв. Потом откладываю телефон. Пальцы мелко дрожат, и, наливая кофе, мне приходится прижать кружку к поверхности стола. Я проливаю почти треть, потому что взгляд мечется между белым фарфором кружки и черным стеклом экрана. Не стоило мне это делать. Поколебавшись, я убираю телефон в карман и выхожу на крыльцо.