Сажусь на верхнюю ступеньку и делаю глубокий вдох, позволяя терпкому аромату заполнить ноздри. Любое утро можно спасти глотком хорошего кофе. Над головой громко ухает какая-то ночная птица и я вновь вздрагиваю: навеянный сном страх еще липнет к коже. За спиной тихо стонет дверная пружина.
– Милая? – папа выходит на крыльцо и останавливается за моей спиной. – А я думал мне показалось, что внизу кто-то ходит. Почему не спишь?
– Не спится.
Уже давно, пап. Потому-то я и приехала.
Он медлит, а я спиной чувствую его взгляд и все вопросы за ним. Видимо, приняв какое-то решение, папа опирается о перила и тяжело садится рядом. При этом его правое колено громко щелкает, и я – в который раз за последние дни – ловлю себя на мысли, что родители постарели гораздо сильнее, чем я хотела бы думать. Эта мысль отзывается уколом стыда в области сердца: они заслужили более чуткую дочь.
Какое-то время мы просто сидим, прислушиваясь к шорохам и глядя в темноту. Папа не большой любитель лезть в душу, но этот разговор с самого начала был вопросом времени. И когда он нарушает тишину, я говорю себе, что готова.
– Итак, что же случилось на самом деле?
– О чем ты?
– Милая, я же вижу – что-то не так. С самого приезда ты сама на себя не похожа. Бродишь по дому, как приведение, почти не ешь. Лето на дворе, а ты за ворота ни разу не вышла, не позвонила никому из старых друзей.
– Некому особо звонить, – пожимаю плечами я. И это – горькая, но правда, ведь, уехав, я одним махом обрезала все нити, связывающие меня как с родным городом, так и с людьми в нем.
– Это полная чушь и ты это знаешь, – папа выпрямляется и смотрит на меня с укором. Я чувствую его взгляд, но молчу, разглядывая кофейную гладь в кружке. – Он ведь искал тебя.
– Пап… – горло сжимает, и мне сложно протолкнуть слова. – Не надо. Не сейчас.
– Ладно, дело твое. Но поступила ты тогда не по-людски.
– Знаю.
Небо на востоке чуть заметно светлеет, разбавляя предрассветную тьму.
– Я рад что ты вернулась, правда. Но я тебя знаю и вижу, что это неспроста. Ты чем-то расстроена, – не отступает папа. – Помимо работы и учебы. Если я могу помочь, тебе надо просто сказать мне. Ты можешь мне доверять. Ты же знаешь это, так?
– Да, – я колеблюсь всего миг. Потом смотрю на папу, в его окутанные тревогой, добрые глаза, и улыбаюсь, стараясь вложить в улыбку ту искренность, которой на самом деле нет. – Конечно, знаю.
Нет, папа. Не все я могу тебе рассказать. Не все ты хочешь услышать.
Каким-то неведомым образом тот – другой – умудрился забрать мою смелость. Именно это злит сильнее всего – та легкость, с которой ему удалось толкнуть меня в липкие объятья детских страхов. Будто мне вновь пять и я боюсь спустить ноги с кровати, потому что кто-то неизвестный (и потому жуткий), обитает в темноте под ней. Разница лишь в том, что теперь у монстра есть лицо.
Вновь ухает птица и я едва не проливаю кофе. Папа протягивает в темноте руку и сжимает мое колено. Ладони у него теплые и твердые, с узловатыми пальцами. Я чувствую вес отцовской руки и думаю о том, что мне двадцать один – своеобразная веха, время первой зрелости и самостоятельности, когда дети покидают гнездо и становятся опорой для родителей. А я не могу, я – полная катастрофа. Мой преподаватель психологии сказал бы, что я на стадии отрицания, и скорее всего оказался прав. Вместо того, чтобы решать проблему, я сбежала.
Я провожу ладонью по предплечью: осторожно, хотя боли давно нет. Можно просто рассказать все отцу, прямо сейчас. Он выслушает, как и всегда. Но так я приглашу эту темную, наводящую на меня жуть тайну в родительский дом: усажу ее за стол, назову по имени, сделаю живой и реальной, и буду вынуждена вновь и вновь глядеть в ее пугающее лицо. Но это моя вина и моя ошибка, а потому я не могу так поступить, только не с ними. Только не сейчас.
– Все в порядке, пап, правда. Я просто… не знаю, разочарована в себе немного, что ли. – Пусть это лишь крупица правды, но она прозрачная и чистая, как капля дождя на стекле. – Думала, что легко со всем справлюсь, а не вышло. Наверное, ты изначально был прав, а я нет. Не стоило мне уезжать, – я смотрю на отца открытым, честным взглядом, и мне гадко от самой себя. – Я все улажу. Не переживай.