В трех километрах от нас, буквально у границы двух городов, Петерис – единственный водитель единственной снегоуборочной машины на десятки километров в округе – просыпается от сильного жара и просит жену позвать его брата, умершего пятью годами ранее. Его лоб покрыт испариной, а щеки горят. Ртутный термометр показывает 39.8℃. Когда к рассвету, спустя три долгих часа, температура не спадает, жена вызывает скорую. В зловещей синеве за окном снежная метель набирает силу.
На другой стороне, в другом доме, худощавый мужчина со сломанной ногой просыпается от приступа сухого кашля. Он зовет жену и, когда она спускается со второго этажа, просит заварит ему чай. Та внимательно рассматривает мужа в тусклом свете ночной лампы: подмечает крупные капли пота на лбу и нездоровый блеск в покрасневших глазах. Чай она заваривает, но прежде велит мужу измерить температура. Ее беспокоит его нога: длиннющий список побочных эффектов от многочисленных обезболивающих и прочих препаратов, который прописаны мужу. Когда термометр показывает 39.2℃, она дает ему жаропонижающее. Устраиваясь на диване, женщина с тревогой думает о том, что если температура не спадет в ближайшие пару часов, придётся будить семейного врача. В печной трубе гудит ветер, тихонько дребезжит рама на старом окне.
Никто из них даже не подозревает, что к семи утра толщина снежного покрова по обе стороны от границы будет достигать пятидесяти трех сантиметров, побив все метеорологические рекорды для данного региона за последние пятнадцать лет.
Глава 36
Меня будит писк снегоуборочной машины. За окном еще темно. Электронные часы показывают 5.30 утра, а значит я проспала от силы пару часов, или того меньше. Затылок ломит. Сейчас бы кофе, но с этим придётся подождать. Надо добраться до дома прежде, чем родители заметят, что я не ночевала в собственной кровати, как полагается всем приличным девушкам. Стараясь не разбудить Кая, я осторожно выбираюсь из-под его руки, мягко целую в приоткрытые губы и, подобрав сапоги и куртку, выхожу, тихонько прикрыв за собой дверь.
Однако, далеко уйти мне не удается: первый этаж по диагонали пересекает полоска света с кухни. Слышны голоса, шаги и тихое шипение закипающей воды в чайнике. У меня совершенно вылетело из головы, что мама Кая – почтальон, а потому ее день начинается неприлично рано. Застыв на верхней ступени, я раздумываю как поступить. Уйти незамеченной не удастся, а быть застуканной мне определенно не хочется. Прежде с Агнес и Эрвином у меня складывались, пусть и не очень близкие, но вполне теплые отношения. Вот только все это было до. И, если вспомнить реакцию Матиаса, меня вряд ли ждет теплый прием. На мгновение я словно вижу себя со стороны: майка мятая, волосы растрепаны, в руках куртка и сапоги. Позорная картина бегства, не иначе.
Я оглядываюсь на запертую дверь только что покинутой спальни. Можно вернуться, дождаться когда родители Кая уйдут на работу. Но тогда мои родители точно заметят, что дома я не ночевала и голову мне снимут. Представив выражение папиного лица, я нервно сглатываю. Сумею ли я проскользнуть мимо дверей кухни так, чтоб половицы не скрипели? Обуться можно и на улице.
Тут дверь кухни отворяется шире и в квадрате света у подножья лестницы появляется Агнес. На ней свитер и плотные джинсы, светлые волосы стянуты в тугой хвост, открывая узкое, обветренное, но все еще привлекательное лицо. Подняв взгляд, она замирает. Смотрит на меня снизу-вверх чистым, ясным взглядом знакомых глаз, и я чувствую себя маленькой девчонкой, пойманной за воровством яблок в чужом саду. В ее саду.
Сложив на груди руки, Агнес выразительно вздергивает бровь, и в этом жесте я ясно вижу Матиаса. Ждет. Жар ползет вверх по моей шее, опаляет лицо.
– Доброе утро, Агнес… – обреченно выдыхаю я, переступив с ноги на ногу.
– Erwin, meil on külalisi[1]! – произносит она в сторону кухни. Довольной она определенно не выглядит.
Я вдруг с тоской осознаю, что когда-то была девушкой, которую знакомят с родителями. Которую приводят домой открыто, не прячут. Прежде в подобной ситуации Агнес лишь покачала бы головой и позвала меня пить чай, возможно – осторожно расспросила о Кае. И мне невообразимо горько, что теперь все иначе.
Следующим в квадрате света появляется отец Кая: в одной руке кружка, в другой газета. Рыжие волосы чуть заметно потускнели с момента нашей последней встречи, в некогда яркой шевелюре все больше серебра.