Проезжая центр города, я невольно всматриваюсь в размытые силуэты редких прохожих. Рассвет совсем скоро, а пока улицы утопают в полумраке. Мысль, что Сергей где-то там, крепко держит меня. Подобно хищному зверю, он выследил, нашел и теперь затаился. Выжидает добычу. Выжидает меня. Головная боль возвращается, растекаясь от затылка вниз по спине. В горле тугой ком страха, который мне никак ни сглотнуть.
У границы Кай останавливается. Глухо урчит на холостых оборотах двигатель, ветер бьет порывами в окна, а мы растерянно смотрим на сплошную пелену снега, которой выстлана проезжая часть на Латвийской стороне.
– Что за… – бурчит Кай.
Он паркуется у маленького магазина и выходит из машины. Дворники замирают, и ветер моментально начинает заметать лобовое стекло. Натянув капюшон, я следую за Каем.
– Похоже, у вас сегодня снегоуборочные машины не выезжали, – задумчиво говорит Кай, разглядывая искрящую снежную гладь. – Странно.
– Если ты хочешь еще хоть раз увидеть меня воочию, мне надо домой попасть. Срочно.
Кай оглядывается, о чем то раздумывая.
– Ладно, пошли пешком. Что стоять то.
Мы бредем, низко пригнув головы под яростными порывами ветра. В искусственном свете уличных фонарей кружат большие хлопья снега. Кай шагает первым, я иду следом, крепко держась за край его куртки. Скованное холодом улицы напоминают декорации к мрачной сказке. Поднявшись на старый мост, я смотрю вниз, на черную ленту реки. Безмолвная Педеле все так же несет свои воды, соединяя два государства темной нитью водной глади. Гибкие ветви старой ивы, растущей у самого берега, касаются кончиками до поверхности воды, создавая крошечные водовороты.
Моя улица непривычно тихая и пустая. Соседские дома таращатся на нас слепыми окнами, когда мы идем мимо. Добравшись до конца улицы, я осторожно отворяю калитку и мы оба замираем: весь первый этаж ярко освещен, а на снегу у крыльца видны следы, словно кто-то спускался и ходил по двору.
– Черт, – нехорошее предчувствие ползет по спине. Я торопливо прощупываю карманы в поисках телефона. – Мама звонила три раза, – в желудке стягивается узел, когда я вижу время пропущенных звонков. Пять утра. Я еще спала, отключив звук, а потом было не до того. – Родители меня точно убьют.
Обойдя меня, Кай пересекает двор, молча направляясь к дому. Отряхнувшись на крыльце, я тяну дверь – не заперто.
– Мам! – осторожно зову я, переступив порог. – Мам, ты где?
Тишину в доме можно резать, такая она густая и тяжелая. Воздух, словно наэлектризованный тревогой, слабо вибрирует. Когда в дверях кухни появляется мама, мы едва успеваем снять куртки и разуться. Неожиданно, я оказываюсь прижатой к мягкой маминой груди. Признаться, я ожидала совсем иного приема, но мама вся мелко дрожит, а ее объятья слишком сильные, и, пусть мне не видно ее лица, я чувствую влагу в том месте, где мамина теплая щека прижимается к моей холодной.
– Мам, что случилось? – в моем голосе испуг, который я не успеваю сдержать. Она отстраняется и быстро мотает головой. Кай напряженно смотрит поверх маминой кудрявом головы, потом поворачивается в сторону кухни, словно может видеть сквозь стены. Его напряжение передается мне. – Мам?
– Выпороть бы тебя, за то, что так ушла, – сердито произносит она. – Да еще успеется.
Мама, наконец, отпускает меня и делает шаг назад. Словно бы опомнившись, поплотнее запахивает старый халат и окидывает нас двоих быстрым взглядом.
– Доброе утро, Рута, – кивает Кай.
В его облике ни капли смущения, и от этого вся ситуация – мы трое, замершие под часами и укоризненными взглядами множества фотографий в рамках на стене – ощущается очень неправильной. Узел в моем животе стягивается сильней, когда я подмечаю глубокие тени на мамином лице, горькие складки в уголках губ, и то, как она нервно теребит подол халата тонкими пальцами без колец. Еще прежде чем она открывает рот и начинает говорить, я уже знаю, что все скверно.
– С папой плохо, милая, – тихо произносит она, чуть запнувшись. – Я уже звонила врачу и он велел вызвать скорую. Они вот-вот должны приехать.