– Когда это было? – напряженно произносит Кай. – Когда вы звонили в скорую?
Я думаю о дорогах под снежными заносами. О звуке, с которым ветер гуляет по пустынным городским улицам. Мама смотрит на Кая, потом на часы и ее глаза чуть расширяются.
– Почти час назад, – произносит она, прижав ладонь к губам.
[1] Эрвин, да у нас гости! (эст.)
Глава 37
Запах роз. Это – единственное, о чем я думаю, пока беспомощно сижу в гостиной, дожидаясь скорой. Папа беспокойно ворочается в полусне: отросшие волосы неряшливыми прядями липнут к бледной коже на лбу и висках, сухие губы плотно сжаты, а на щеках розовеет румянец пятнами. Мама суетится на кухне, пытаясь себя хоть чем-то занять. Минут сорок назад она еще раз позвонила в скорую и так мы узнали, что бригада давно выехала, но из-за снежных заносов на дороге сильно задерживается.
– Ждите, – велела женщина на том конце провода и отсоединилась.
Пол часа назад ушел Кай. Он не хотел, но я знала, что иначе он будет держать меня за руку, словно малого ребенка. Так я бы казалась себе еще более жалкой, вот и велела ему отправляться домой.
Мама молча ставит передо мной вторую за час кружку чая. Головная боль пульсирует в затылке, отмеряя время. Чай с бергамотом. Я его не выношу, но молча делаю глоток. Я знаю, что маме надо о ком-то заботится, постоянно. Прямо сейчас для папы она ничего сделать не может, кроме как протирать лоб холодной марлей и поправлять одеяло, вот она и переключилась на меня – горячий чай, теплые носки.
Я сижу на старом диване в гостиной перед работающим без звука телевизором и смотрю в окно. Снегопад ослаб, дав короткую передышку, и мир окутало жемчужно-серой дымкой. Куст сирени покрыт паутинкой изморози, словно кружевом – каждая веточка. Я думаю о плотной черной бумаге и белой акриловой краске с серебряной пылью, о тонких кистях и ажурных линиях, и почти чувствую уже привычный зуд в пальцах, при этом сознавая, то даже это сейчас не способно меня успокоить или хотя бы отвлечь. Все то, что казалось таким важным и значительным еще пять часов назад, поблекло перед лицом новой беды. В моем сознании отец – могучий атлант, выкованный из стали и мрамора. Он входит в комнату и всем моментально становится ясно кто тут главный. Именно таким я привыкла его видеть, и этот образ никак не вяжется с бледным стариком с ввалившимися щеками, который лежит на измятой постели в метре от меня. Рассказать сейчас о Сергее – это как положить ему на грудь огромный камень.
И эти проклятые розы… Меня мутит от одного вида цветов, так любовно поставленных мамой в центр маленького стола. Она успела похвалить Кая, и когда он улыбнулся в ответ, на его лице не дрогнул ни один мускул. Розы прекрасны, но я не могу смотреть на них и не могу смотреть на отца. А запах, он просто сводит с ума – густой, тяжелый, приторный; он скользит по горлу и липнет к легким. Надо было насыпать в воду соли – пусть бы сдохли.
Я тянусь и беру папину сухую ладонь, крепко сжимаю ее. Он что-то бормочет, но в остальном никак не реагирует. Тиканье часов отдается в ушах болезненной пульсацией, а тяжесть в затылке с каждым следующим вдохом только усиливается. Через дверь я вижу мамину сгорбленную фигуру. Она стоит, уперев руки о край раковины, и смотрит в окно на серые мазки едва наступившего дня. Папа заходится в приступе кашля и, вздрогнув, мама тут же спешит к нему – бледная, с тонкой линией вместо губ. Время все тянется, и тянется, и тянется.
Когда комната начинает сжиматься, а в голове нарастает отчаянный крик, наконец приезжает бригада скорой. Комната внезапно наполняется чужими голосами и скрипом мокрых ботинок, запахом снега и дезинфицирующего средства для рук – и словно уменьшается в размерах. Врач – низкорослая, седая женщина с властной стрижкой и острым, как лезвие, взглядом – быстро осматривает отца, попутно расспрашивая маму о его состоянии короткими, сухими фразами: температура? Что принимали? Чем болел? На что жаловался? Не проходит и десяти минут, как папу грузят в машину и увозят: подозрение на пневмонию. Мама уезжает с ним, а я остаюсь.
Все повторяется, с ужасом понимаю я. Сегодня рабочий день и маме не удалось договорится о выходном, только о замене. Поэтому я заталкиваю себя в душ и наскоро одеваюсь. Потом, стоя босиком на тихой кухне, жую остывшие тосты и запиваю их холодным, безвкусным чаем. Вода с волос капает на пол, собираясь в маленькие лужицы, и я отстраненно думаю о том, что надо не забыть их протереть перед уходом, иначе останутся разводы. Хотя, кого это сейчас волнует, в самом-то деле?