– А я и не переживаю. Ты у нас умница, – папа неловко наклоняется и быстро прижимается обветренными губами к моему лбу. От этой простой ласки горло вновь перехватывает. – Пойду завтрак делать. Будешь яичницу?
– Да. Спасибо, пап.
– Милая…
– Что?
– Все наладится, вот увидишь.
Аминь, папа. Я допиваю остывший кофе и еще какое-то время сижу на крыльце, вглядываясь в синее полотно над головой. Думаю о том, как же легко в последнее время мне дается ложь – родителям, коллегам, соседке по общежитию, самой себе. На самом деле, я совсем не такая. Я не люблю секреты и не умею их хранить: они точат изнутри, выедают по капле. А секреты, подобные этому, кусаются больнее всего.
В кухне загорается свет, подчеркивая царящую кругом тьму. В кармане, словно напоминая о себе, вибрирует телефон. Коротко, будто выстрел. Холод сковывает мне спину, ползет мурашками по коже. Кружка пред глазами расплывается, и я смаргиваю слезы. Этот проклятый кусок пластика подобен камню на шее.
Прости, папа. Я не могу рассказать тебе ни об этом сообщении, ни о тысячи других. Это разобьет тебе сердце.
Глава 4
Последний день августа выдался сухим и жарким. Дом окутан сонной тишиной, а в саду жужжат пчелы. Лежа на полу своей комнаты, я слушаю, как старые часы монотонно отсчитывают время. Сквозь распахнутое окно заглядывает солнце и греет кожу. Со стены на меня глядят мои старые рисунки. Я прибываю в этом состоянии уже неделю: лежу и рассматриваю стену, позволив мыслям сонно дрейфовать на поверхности сознания. Опять и опять. Я осознаю, что просто прячусь от мира, но перестать у меня не хватает духу.
Сколько я себя помню, я любила рисовать. Процесс одновременно увлекал и успокаивал меня. Прежде мои пальцы и волосы вечно были выпачканы в краске, а по всему дому, тут и там, валялись огрызки карандашей и масляных мелков, обрывки листов с незаконченными рисунками, блокноты и альбомы с набросками. В каждой линии живет частичка моей души, мои мечты и воспоминания – по сей день. И мне грустно от того, что эти рисунки на стене – лишь зыбкая тень воспоминаний о том времени.
В какой-то момент я убедила себя, что карандашом и бумагой в наших краях на жизнь не заработаешь (и, стоит упомянуть, родители не торопились меня разубедить). Потому-то, решение поступать в столичный университет и показалось тогда верным и взвешенным. А обернулось все… Так, как обернулось.
Я помню время, когда рисование для меня было столь же естественным, как дыхание. Теперь все иначе и я даже себе не могу объяснить почему. Со стены на меня смотрят фантастические рыбины с огромными глазами, яркие птицы в огненном оперенье, лесные чащи с темными силуэтами дивных зверей. Легкий ветерок колышет занавески, и листы бумаги лениво перешептываются друг с другом, шурша загнутыми краями. Тут есть мамины руки над корзиной алычи, папин силуэт на лиловом фоне закатного неба, темная лента реки акварелью. В распахнутое окно влетает пчела и принимается с монотонным жужжанием кружить под потолком, потом садиться на карандашный рисунок паренька в кепке. Скорее не рисунок даже, а набросок – выцветший и бледный, он тем не менее выделяется, затмевая все другие вокруг. Четкий профиль и тень улыбки в уголках губ. Только глаз не видно. Глаза у меня всегда плохо выходили.
Охваченная непрошенными воспоминаниями, я прижимаю пальцы к губам и отворачиваюсь к окну. В чашке на столе радужным букетом цветут карандаши. В полке у окна – разномастные альбомы и блокноты, но мне страшно даже пробовать. Вчера я два часа просидела над белым листом, но только сгрызла кончик карандаша и искусала губы.
Я скольжу взглядом по ноутбуку на столе и понимаю, что мне необходимо занять чем-то руки и голову, иначе я просто сойду с ума. Родителям я сказала, что взяла академический отпуск на семестр, но я знаю, что вернусь не раньше следующего сентября. Пока он не закончит обучение. Это значит, что впереди у меня целый год совершенной и абсолютной свободы: от прежней работы, от учебы, и, собственно, от денег. Последнее обстоятельство особенно удручает, и я возвращаю взгляд к рисункам на стене, стараясь воскресить в памяти ощущение, с которым прежде смотрела на чистый лист бумаги. В Риге я была рядовым сотрудником в офисе, но тут об этом не стоит и думать. Однако, факт остается фактом – мне нужна работа. Любая.