Я делаю шаг назад и под подошвами скрипит рассыпанный по полу сахар. За спиной стонет половица – долгим, режущим сознание звуком, – и прежде чем обернуться, я уже знаю, что момент упущен. Мир на миг вспыхивает красным, а потом гаснет. Падая, я ударяюсь о край стола, но самого удара уже не чувствую.
Я ничего не чувствую в этой вязкой, пропитанной ужасом, темноте.
Часть третья Глава 41
Боль рождается в затылке. Пульсирующая и горячая, она тянется вниз по позвоночнику, спускается по рукам и обжигает запястья, вьется ядовитым плющом обратно к вискам и звенит, окрашивая обратную сторону век бардовым. Вся правая половина тела ощущается чужой. Где я? Поверхность, на которой я лежу, твердая и холодная; когда я пытаюсь пошевелится, она отзывается наждачным шорохом. Воздух сухой и пыльный, знакомый. Где же я? Не помню. Боль все пульсирует волнами, мешая сосредоточится. Путанное сознание то и дело соскальзывает с тонкой грани реальности.
Медленно, словно нехотя, возвращается ощущение собственного тела, и я будто вижу себя со стороны, лежащую в темноте, как сломанная кукла: колени притянуты к животу, руки прижаты к подбородку, кровь на виске и спутанные нити волос. Пытаюсь и не могу пошевелить руками. Похоже, запястья связны – объясняет жжение и дискомфорт.
Темнота кругом такая плотная, что непонятно открыты у меня глаза или закрыты. Ощущение времени ускользает. Сейчас ночь или уже утро? Последнее, что я помню, это запах ванили, ослепительно-белый снег и рыжего кота, а потом – пустота. Когда это было? Сегодня?
Я перекатываюсь на спину, но и с этого ракурса мир немой и черный. Где же я? От движения боль в виске расцветает с новой силой, и я вновь чувствую, как соскальзываю в неизвестность. Падаю, погружаясь в темный колодец, до самого дна. Там, отрезанная от всего, я словно расслаиваюсь во времени, подобно древесным кольцам, и в этой мутной реальности существует сразу несколько версий меня. Все они – мое прошлое, и чем дальше, тем бледнее и тоньше образ.
Есть беспечная и дерзкая, которой целого мира мало. Та, которую разрывал страх разочаровать отца и мечты сбежать из душного пузыря родного города. Девочка-пламя, девочка-шторм. Та, что задыхалась, и горела, и любила. Такая живая, что ее энергии впору питать лесные пожары и зажигать звезды.
Но есть и та, что скучна до невозможности. Которая вырвавшись, стянула волосы в тугой пучок и застегнула блузку под самое горло, словно это броня. У нее тихий голос, потухший взгляд и разбитое сердце. Она запретила себе вспоминать, запретила даже думать о том, что оставила. Но некоторые ночи длиннее других. Некоторые ночи темные и вязкие, а рассвет наступает нехотя.
Есть еще та, что вернулась. Она вздрагивает, стоит кому-то повысить голос и не выносит собственное отражение в зеркале. Та, что вроде выплыла, но продолжает захлебываться и тонуть. Она пропитана страхом и тайнами, словно Английский рождественский пудинг – ромом. Незнакомка, с которой я укладываюсь в постель по вечерам. Растерянная и испуганная, она словно блюдце со сколом среди идеального великолепия Мейсенского фарфора[1], и я совершенно не понимаю, как ее починить.
Последняя окутана тьмой. Та, что неподвижно лежит на полу; та, у которой на губах привкус запекшейся крови. Она – загадка, сломанная головоломка. Самая чужая и далека из всех, но именно она – мое настоящее.
Я тяну руку, стараясь ухватится за них за всех, соединить, но образы таят, ускользая. Время идет, а я все смотрю на себя сверху, будто сквозь мутное стекло – отстраненно, почти равнодушно. И ничего не чувствую, кроме изматывающей, пульсирующей боли. Нет ни злости, ни страха. Жаль. Страх будит инстинкты, напоминает телу что оно еще живо. Но во мне нет ничего, кроме вязкой, растекающейся по телу, боли. Я закрываю глаза и лежу, пока не засыпаю.
Щелчок замка раскаленной иглой пронзает мое сознание, следом скрипят дверные петли. Все это я слышу, как сквозь толщу воды. Когда на лицо ложиться линиями свет, я понимаю, что смотрю на мир сквозь завесу волос. Пойманная, словно птица в сетке. Протяжно, со стонами и всхлипами, поют ступени. Звук знакомый, но я никак не могу сообразить почему, пока взгляд не фокусируется на зеленой, местами облупившейся краске, которой выкрашена деревянная лестница.