Сухой, жаркий воздух. Жесткий, холодный пол. Дыхание вырывается всхлипом, когда я понимаю, что лежу в собственном подвале, на полу, между лестницей и отопительным котлом. А человек, чьи ботинки я так отчетливо вижу прямо у своего лица – огромные, черные, с белым соляным узором на глянцевой коже – тот самый, что прислал злосчастный букет роз. Тот самый, что приходит ко мне в кошмарах, заставляя стены сжиматься. Тот, от кого я так долго убегала, да так и на смогла убежать. Он загнал меня, как хищник – жертву, и вот я вся, у его ног: запястья стянуты бельевой веревкой из хозяйственного ящика на кухне, волосы на виске слиплись коркой от застывшей крови, а в груди захлебывается крик – отчаянный и бесполезный – потому, что голосовые связки парализованы ужасом.
Время замедляется. Темнота заполнена моими рваными вдохами и его – медленными, глубокими. Я чувствую на себе колючий взгляд, но не отвожу глаз от черных ботинок, носки которых замерли в нескольких сантиметрах от моего носа, словно могу заставить их исчезнуть одной силой мысли. Заставить его исчезнуть. Когда Сергей опускается передо мной на корточки, толстые подошвы издают благородный скрип, свойственный всей дорогой обуви. Он протягивает руку и убирает с моего лица волосы, ставшие ломкими от крови. Повернув голову, я встречаюсь с ним взглядом. От Сергея пахнет табаком и потным, шерстяным свитером; запах пробирается в ноздри и остается там легким налетом горечи. На мгновение его ладонь загораживает тусклый свет, нависая надо мной огромной, зловещей тенью, и я вся сжимаюсь под ней. У него теплые пальцы и совершенно безумные глаза. Глядя в них, я понимаю что проигрываю битву с паникой, захватывающей мое онемевшее тело.
– Ну здравствуй, птичка, – произносит он с улыбкой. – Я скучал. А ты? Ты скучала по мне? – он ждет ответа, улыбаясь мягкой, искренней улыбкой. Эта неподдельная искренность окончательно ломает что-то во мне. Горло сдавливает и я не смогла бы ответить, даже если бы хотела. А я не хочу. – Знаю, что скучала…
Я вижу его темной, расплывчатой тенью на фоне желтого света. Всхлипываю и тут же сжимаю губы, силясь затолкать страх внутрь, запереть его в собственном теле. Я не могу думать, пока в моем сознании пульсирует боль и пляшет ужас. Сергей склоняет голову набок и ведет пальцами вдоль моей скулы. Когда он легонько касается краешка рта, я отдергиваю лицо. Смотрю на него снизу вверх – глаза жжет, отчего его силуэт дрожит и расплывается. Лицо Сергея искажает гримаса недовольства, но руку он все же убирает. Медлит, а затем выпрямляется и поворачивается к лестнице.
Рыдания подкатывают к горлу и мне вдруг хочется попросить его не уходить, не оставлять меня одну.
Тебе не страшно там одной, в темноте?
Потому, что мне страшно.
Почти добравшись до верхней ступени, он произносит, не оборачиваясь:
– Тебе надо отдохнуть, птичка, – каждый его шаг гремит в моей голове, подобно удару погребальных барабанов, – а завтра поговорим. И тогда, я надеюсь, ты будешь куда более разговорчивой.
Полоска света гаснет, но я продолжаю смотреть в то место, где должна быть дверь. За ней прихожая и еще одна дверь, уже во двор. Это невозможно, но мне мерещится, как морозный воздух скользит холодом по коже; цокот птиц и далекий запах снега. Когда спазм в горле ослабевает, я зажмуриваюсь, и даю наконец волю слезам. Плачу, пока не закладывает нос и уши, при этом стараясь издавать как можно меньше звуков. Когда становится совсем невмоготу, кусаю сцепленные в замок пальцы, нелепо радуясь тому, что запястья он связал мне спереди, и я могу свободно дотянуться до лица.
Когда слезы заканчиваются, я вдруг слышу голос Кая – так отчетливо, словно он нашептывает мне у самого уха: ты все сделала правильно, – и плачу вновь, хотя мне казалось, что слез больше не осталось.
Я плачу пока, наконец, не засыпаю.
[1] Марка немецкого фарфора, название которого берет начало от саксонского города Майсена, где впервые в Европе стали производить фарфор.
Глава 42
Во рту пустыня, в голове наковальня. Тело онемело, мышцы ломит. Больно даже моргать, но разбудила меня не боль, а чувство голода. Открыв глаза, я вновь вижу лишь темноту, и мне надо несколько мгновений, чтобы сориентироваться. Воспоминания наваливаются разом: помятые розы на столе, провал подвала.