– И Сергей… – я вздрагиваю от хриплой резкости собственного голоса.
Паника вновь подступает к горлу, но в этот раз мне удается затолкать ее внутрь. Неподвижный воздух обволакивает все пространство кругом. Где-то между тогда и сейчас я потеряла куртку, свитер и даже тонкий ремешок от джинсов. Чувствую себя почти голой. Когда я неловко перекатываюсь на спину, занемевшие конечности пронзает такая боль, что у меня перехватывает дыхание. С минуту я лежу на спине, задыхаясь, а перед глазами пляшут цветные пятна, словно меня вышвырнуло далеко за орбиту земли, в вакуум космоса, и теперь кругом лишь звезды и чернота – бездонная, абсолютная, обжигающе-холодная: она пахнет медью и пустыми, затхлыми комнатами; и я теряюсь в ней, соскальзывая по спирали все ниже и ниже, пока не нащупываю пальцами грубый бетонный пол. Скребу по нему, цепляясь, и только это помогает вернуться к реальности. Все тело покалывает, а я просто жду. Отмеряю время медленными вдохами, пока боль не отступает.
Желудок вновь стягивает спазмом, и я задумываюсь о времени. Мои внутренние часы безнадежно испорчены – я не представляю сколько часов или дней пролежала в плотной темноте подвала. Ищут ли меня? Родители в Валмиере, Кай в Таллине. Если допустить, что я была без сознания всю ночь, то сейчас – утром – у меня смена в кафе, так что до полудня никто из родных меня не хватится. Конечно, Нора разозлится, когда я не явлюсь на работу, но она лишь позвонит раз или два. Возможно, отправит гневное смс, а потом оставит попытки связаться до вечера. Больше меня искать некому.
Наверное, часть меня всегда знала, что рано или поздно наша с Сергеем история завершится чем-то подобным. Но я еще не готова сдаться.
Опираясь на связанные руки, я приподнимаюсь, в неловкой попытке сесть прямо. Запястья и кисти отзываются болью. Перед глазами вновь мигают и гаснут красные точки. К горлу подступает тошнота, но желудок пуст, и пары глубоких вдохов хватает, чтобы успокоить внутренности. Медленно осматриваюсь: полки, уставленные банками с мамиными заготовками на зиму; коробки с посудой, которой мы больше не пользуемся, но и не выбрасываем; садовые инструменты и стопки газет, изъеденные мышами и временем. Ничего полезного, разве что…
Я подтягиваю ноги и осторожно сажусь на корточки. Вновь жду, пока предметы не перестанут сливаться с тенями, и только тогда выпрямляюсь. Левый висок болезненно пульсирует: похоже, я ударилась, когда падала. Или это Сергей меня ударил? Ни единого воспоминания, одни догадки. Да и не важно. Важно – добраться до коробок с посудой.
За спиной щелкает, пробуждаясь, котел отопления. В желудке урчит и сжимается кольцами голод. Касаясь кончиками пальцев стены, я двигаюсь вперед, осторожно ступая в темноте. Над головой раздаются шаги – сперва в одну сторону, потом обратно, – и я замираю. Даже дышать перестаю. Жду, вглядываясь в темный потолок. Заставляю себя мысленно досчитать до пятидесяти, медленно, и только после опускаю голову и выдыхаю. Напряжение алой нитью тянется к ушибленному виску и уже там расцветает пышным цветком боли. Я передергиваю плечами, словно скидывая плащ. Времени мало.
Коробки свалены кучей в дальнем углу подвала. Серый картон покрыт слоем пыли и пахнет так, как пахнут все ненужные, забытые вещи – обреченностью. Я осторожно тяну за верхней клапан коробки, но пальцы не слушаются и картон легко выскальзывает, ложась на прежнее место и подняв в воздух маленькое облачно пыли. Крохотные частицы забивают нос и горло, и я в отчаянье сжимаю зубы, стараясь подавить позыв чихнуть. Подношу руки к лицу и неловко зажимаю нос между ладонями. Времени мало, напоминаю я себе. Сергей может вернуться в любую минуту.
Прислушиваясь к чужим звукам родного дома, я принимаюсь сжимать и разжимать пальцы, стараясь увеличить приток крови. В тех местах, где веревка врезается в запястья, кожу саднит, но этот нехитрый прием помогает, и очень скоро мне удается отвернуть клапан коробки и, запустив руки внутрь, нащупать край завернутой в старую газету чашки. Чуть сдвинув свою находку в сторону, я запускаю руки глубже, осторожно перебирая содержимое, но после недолгих поисков становится ясно, что там нет ни хрустальных бокалов, ни столовых приборов. Поразмыслив, я вновь запускаю руки в шуршащие недра и выуживаю чайное блюдце.
В темноте узор не разглядеть, но подушечками пальцев я нащупываю гладкую кайму и шершавую поверхность ближе к центру, и тут же вспоминаю бабушкин чайный сервиз с золотом и голубыми фиалками: тонкие, почти невесомые чашки с ажурными ручками, накрытый кружевной салфеткой заварник и солнечные блики на лакированной поверхности стола, когда бабушка накрывала стол гостям. Бабушка любила этот сервиз, очень им гордилась. Он хранился в серванте, за стеклом, и я помню, как маленькой девочкой замирала перед ним в благоговении, будто перед величайшим произведением искусства.