Думать о бабушке, будучи запертой в подвале некогда ее дома, со связанными руками и запекшейся на лице кровью, так странно, что я цепенею, продолжая сжимать в ладонях крошечное блюдце – осколок моего детства.
Над головой вновь гремят шаги, на этот раз быстрее. Я вздрагиваю, едва не выронив хрупкое блюдце. Проще всего было бы просто разбить его о бетонный пол, но в темноте будет сложно нащупать осколки, и так я точно привлеку к себе внимание. Тогда я опускаюсь на колени и оборачиваю блюдце подолом майки. Один край упираю в пол, затем надавливаю основанием ладони в центр диска. Чувствую, как веревка врезается в кожу второй, вывернутой под неестественным углом руки, и что-то теплое и влажное соскальзывает вниз по запястью. Блюдце скользит по ткани и не поддается, поэтому я давлю сильнее, до предела напрягая пальцы, пока фарфор вдруг не лопается с тихим хлопком, расколов блюдце на три части. Пальцы болят от напряжения, но чувство ликования от этой крошечной победы притупляет боль.
Нащупав узкий осколок в форме треугольника, я переворачиваю его острым концом к себе и осторожно пропихиваю под стягивающую запястья веревку. Надавливаю острым краем на тугие кольца, но большой и указательный пальцы сводит судорогой, и я не роняю осколок только потому, что он застревает между ладоней. Места слишком мало, руки не слушаются, лопнувшая кожа зудит, а где-то там, в комнатах над моей головой, бродит Сергей. С каждой секундой шансы спастись стремительно сокращаются, поэтому я делаю медленный вдох, сжимаю челюсти и пробую еще раз. Едва я перехватываю осколок поудобнее, как дверь в подвал распахивается, а в квадрате ослепительного света вырастает фигура Сергея.
Он делает пару шагов, а потом вдруг замирает, занеся ногу над следующей ступенькой. Медлит, вглядываясь в темноту, а я боюсь дышать. Боюсь, что сердце колотится слишком громко и Сергей это услышит. Он стоит совершенно неподвижно, только пальцы правой руки шевелятся, словно перебирают клавиши невидимого пианино – медленно и грациозно, почти красиво. По необъяснимой причине этот жест приводит меня в ужас. Стараясь двигаться бесшумно, я отползаю глубже в угол, за коробки. Осколок сжимаю между ладоней, словно оберег. Страх, который во мне поднимает Сергей, огромен. Я его ненавижу. Ненавижу себя за то, что не в силах с ним совладать.
– Где ты, птичка? – зовет он, вновь начиная спускаться. Я подавляю желание зажмурится, только бы не видеть его приближения. Сердце тяжело бухает в груди. – Ты уже проснулась, я смотрю. И опять играешь в прятки…
Вглядываясь в темноту, он неторопливо ступает по подвалу, каждым шагом вздымая в воздух облачко пыли. В своем нехитром убежище я сильнее сжимаю ладони. Осколок фарфора острым краем впивается в кожу. Возможно, если Сергей подойдёт достаточно близко, если встанет спиной… Один удар в углубление между лопаток, или даже в шею, где кожа тоньше, а под ней – сплетение сосудов. Осколок острый, войдет легко. Главное удержать.
Главное – не струсить. Смогу ли?
Время обдумать эту мысль обрывается, когда рыщущий взгляд его глаз останавливается на мне. Осуждает, словно я нашкодившая кошка, которую следует ткнуть мордой в мокрую лужу на ковре. Я вжимаюсь глубже в стену, понимая, что это совершенно бесполезно. Притягиваю колени к груди и стараюсь сделаться меньше. Слиться с мраком, исчезнуть. Вновь вижу себя как будто со стороны. Вся ситуация ощущается сюрреалистичной, неправильной, и в тоже время – пугающе реальной.
– Вот ты где, – вкрадчиво произносит Сергей.
Затем наклоняется и тянет меня за предплечье, вверх. Я дергаюсь в попытке освободится, но он лишь сильнее сжимает пальцы.
– Нет, – голос у меня сухой и хриплый, совершенно чужой; слова царапают и застревают в горле, – не надо. Не трогай меня! Убери руки!
Я почти произношу пожалуйста, но вовремя проглатываю нелепую мольбу. Это пожалуйста ничего для него не значит, а я себе его простить не смогу.