Курсор призывно мигает в строке поиска, но притаившийся в уголке экрана значок подключения к сети – серый и безжизненный: интернета в доме нет. Порой мне кажется, что родители так и не признали наступления нового тысячелетия со всеми его технологическими новшествами.
Солнечный свет ложится узорами на половицы, греет и золотит кожу. Закрыть бы глаза и поспать, но я заставляю себя подняться. Кладу в рюкзак кошелек, ноутбук, блокнот и ручки. Убираю, липнущие от жары влажными прядями, волосы в узел на затылке. Почти минуту внимательно изучаю свое отражение в узком зеркале прихожей – короткие рукава все еще нервируют. Уже выйдя за калитку думаю, что стоило бы оставить записку, но решаю не возвращаться.
В городке есть несколько места с публичным доступом в «сеть». Одно из них – городская библиотека. Сегодня последний рабочий день на закате лета, и город полнится голосами людей и птиц, детским смехом, шелестом автомобильных покрышек и перезвоном велосипедных сигналов. Проходя по мосту, я вновь смотрю на темные воды реки, но в этот раз не останавливаюсь. Пусть себе бежит, мне нет до нее дела. Когда я достигаю перекрестка, часы на старой церкви отбивают половину второго. Солнце нещадно палит.
В киоске на углу покупаю бутылку воды и шоколадный батончик. Узнаю в продавце девушку, которая училась на два класса старше, а, обернувшись, натыкаюсь на улыбку стоящего за мной в очереди старичка – раньше мама покупала у него свежие яйца и рассаду. Он кивает в знак приветствия, и меня накрывает полузабытое чувство клаустрофобии, свойственное всем маленьким городкам. Здесь все, так или иначе, друг с другом знакомы. Все связанны.
Я слишком долго вожусь, пряча кошелек, и на выходе меня чуть не сбивает с ног малышня, пролетающая мимо на самокатах. Трое мальчишек кричат и смеются, подначивая друг друга. Один дергает другого за длинные, выкрашенные в красный, волосы и тот почти падает с самоката, но вовремя успевает подставить ногу.
– Ошалел, придурок! – вскидывает руки парнишка, но его приятели уже несутся вниз по улице.
Уже завтра они оденут чистые, отглаженные рубашки и в утреннем тумане поплетутся в школу, зажав под мышкой букет пушистых астр. Но то будет завтра, а сегодня еще лето, пусть и осталось его совсем на донышке. Последний, самый сладкий глоток свободы.
Эти трое еще занимают все мое внимание, когда у обочины тормозит старый пикап. Резкий хлопок дверцы выдергивает меня из мира грез. Я слышу шаги – как они замирают, запнувшись – и чувствую перемену в воздухе, еще прежде, чем наши глаза встречаются. Дыхание перехватывает, ноги делаются ватными, а мир сужается и дрожит по краям.
Он одновременно изменился, и остался прежним: поблекшая кепка надвинута низко на глаза, рабочие ботинки с налетом пыли, из заднего кармана джинсов небрежно торчит бандана, а ткань на коленях вытерлась, став светлее и тоньше. Подбородок скрыт под густой, медно-рыжей щетиной на несколько тонов темнее основного цвета волос. Ее тоже раньше не было, но ему идет. Сами волосы длиннее, чем я помню, а вот веснушки никуда не делись. У его матери скандинавские корни, и от предков им с братом досталась характерная внешность и необычные имена. В уголках глаз появились крохотные ниточки морщин, словно лучики, но глаза в обрамлении густых, светлых ресниц все такие же – ясные, лучистые, почти прозрачно-голубые.
Господи, какие же красивые у него глаза!
Жаркий воздух вокруг дрожит и плавится, волоски на руках встают дыбом. Я вдруг понимаю, что ноги сами несут меня вперед, и каждый шаг – как бросок в прошлое. Он – живое воплощение моих девичьих грез, самых светлых воспоминаний. Осколок прошлого, разорвавший их в клочья.
– Здравствуй, Кай, – шепчу я.
И жду ответа, прикусив изнутри губу. Мы на расстоянии одного шага, одного длинного вздоха. На его лице растерянное, непонятное выражение, и я вдруг отчаянно хочу, чтоб он улыбнулся. Чтобы на секунду все стало, как прежде, и мир наполнился смыслом.
Глава 5
– Привет, – отзывается Кай. Его голос волной поднимает во мне все то, что я так старательно прятала и пыталась забыть. – Не знал, что ты вернулась.
Мы встретились в то лето, когда мне исполнилось пятнадцать, в Янову[1] ночь. На городской площади гремела музыка, пьяно гудела толпа, а ночь пахла пивом, приготовленным на огне мясом, свежескошенной травой и сыростью с реки. Я помню вкус клубничного блеска на губах, и как венок из цветов клевера путал мне волосы. Мы переглянулись в толпе, случайно: он улыбнулся, я улыбнулась в ответ – так все у нас началось.