Лили помнит, как ее брыкающуюся и изрыгающую проклятья, закинули в трюм Императорской галеры, отгородив дубовой дверью от прошлой жизни. Никогда она не сможет простить того унижения ни своему отцу, ни будущему мужу. Прокричав всю ночь и сорвав голос, принцесса затаилась. Она смотрела в иллюминатор на то, как волны бьются о корабельный борт, гася пламя ярости. Не сломиться! Не унижаться! Выстоять! Отец решил продать дочь, как кобылу на ярмарке, ну а она, назло ему, станет Императрицей и вернет Югу те земли, что были за нее уплачены!
Распустив светлые волосы и ослабив на груди шнуровку платья, Лили приготовилась ждать Рома. Уж что-что, а очаровать и приручить этого мальчишку она сумеет!
В коридоре раздались гулкие шаги, и вот возле решетки появилось сморщенное лицо крепостного хлебника.
- Ваше Величество. – Старый Гурдюз склонился в поклоне. В отличие от стражников и тюремщиков, бакалейщик не пытался ёрничать, он действительно считал Лили своей королевой, и относился к ней, соответственно статусу. Неважно, в какой ситуации оказались сильные мира сего. Все может измениться в один момент, и в этот момент он хотел бы оказаться в милости нового господина. – Вам хлеб, ешьте аккуратней, нынче он больно горяч.
Лили схватила булку, с благодарностью кивнув старику. По сложившейся традиции Гюрдюз говорил о горячности хлеба лишь тогда, когда внутри лежало послание. Королева подсела по ближе к масляной лампе и, напрягая глаза, стала разбирать слегка поплывшие от пребывания во влажном мякише слова:
«Ловец почти в моих руках, я иду по следу, и вскоре голубая кровь окропит королевскую регалию, давая новую жизнь. С любовью и преданностью, Ваш верный раб».
Лили улыбнулась. Каждое послание Маранье давало надежду. Вся его преданность и любовь – лишь жажда власти, но сидя в сыром подземелье, выбирать не приходится. Зная правила этой игры, Лили была готова заплатить цену своего освобождения. Господь свидетель, она сделает его своим королем, пусть лишь добудет проклятого ловца! Выйти из крепости любой ценой – вот, что было важно опальной императрице, проведшей последние шесть лет в заточении.
Глава 1. У каждого свои скелеты.
Королевский дворец империи Варри.
- Я! Я законная королева! Будь ты проклята, ведьма! – На шелковых простынях, находясь во власти кошмара, лежала измученная женщина. Ее густые волосы, разбросанные по пуховой подушке, слиплись от пота. Холодная испарина отчетливо проступала на лбу, делая резче не глубокие морщины. Под закрытыми веками нервно дергалось глазное яблоко, а тонкие пальцы скрючивало в приступе судорог. Королева Арана, третья дочь эмира островов Норфол и вторая супруга Императора Варри, сейчас выглядела хуже самой жалкой нищенки, умирающей от осенней лихорадки.
- Ваше Величество! Ваше Величество! Проснитесь! Это всего лишь сон! – Старая служанка, потрясла императрицу за плечо. Последняя вскинулась и резко села. Тяжело вздымая грудь, Арана водила неосмысленным взором по покоям, выхватывая мелкие детали, знакомые вещи, постепенно выравнивания дыхание. Она все еще дома, во дворце. Пытаясь усмирить скачущее сердце, женщина откинулась на подушку и стала разглядывать балдахин над кроватью. В легком тюле запутались две мухи, и если одна еще боролась, пытаясь покинуть западню, то вторая уже сложила крылья и приготовилась умирать. Арана наблюдала за насекомыми с легкой философской печалью. Обеих жужжалок ждала смерть, и никакие трепыхания не могли изменить этот исход. Испытывая некое родство душ с мухой, гордо принявшей свое поражение, женщина думала: а в чем вообще смысл борьбы? Из размышлений о том, что стоит принять свою участь и сложить руки, императрицу выдернул громкий голос служанки:
- Ну, слава Богам! – женщина присела на пуфик у ног королевы. – Вы так кричали. Опять кошмары?
- Пока жива Лили, кошмары меня не покинут.
Арана остро страдала от мысли незаконности своего брака. Пять лет супружеской жизни сделали из красивой юной девушки, загнанную женщину средних лет. Темные круги под глазами, седина, уже тронувшая виски, и мелкие пигментные пятна возле крыльев острого носа, неумолимо добавляли тридцатилетней королеве лишние годы. И в каждой морщинке, в каждом загнанном взгляде, в каждом лопнувшем капилляре на коже был повинен страх. Страх оказаться там же, где ее предшественница.