Опускает глаза и видит, как на её когда-то белоснежной рубахе, в районе груди, распускается красное пятно…
Я с хрипом очнулась и забилась в путах, горяченных кандалах, сжавших мои плечи, талию, руки. Затрепетала, что пойманная в силки птица, застонала, что ветер в горах. И тут только осознала, что крепко меня маг Светлый держит; держит, к телу живому, горячему да надежному прижимает, покачивает, слова добрые, успокаивающие шепчет, волосы целует, увещевает:
— Тише, тише Русланочка, это сон, всего лишь кошмар жуткий, все, нет его, убежал, исчез и не вернется, не будет мою красавицу мучить.
Замерла на мгновение, как струна натянутая, а потом обмякла, уверовав, что все закончилось, неправда всё это — видение. От облегчения, от отсрочки разрыдалась я, с всхлипами громкими, некрасивыми; уткнулась в грудь Дамира, вжалась в руки его, пальцами в рукава камзола вцепилась.
Да, видение возможное, в будущем, но его еще предотвратить получиться может. Знать бы только, где трава та растет, где девица та ходит, чье лицо, незнакомое мне, я хорошо рассмотрела.
Что-то ударило в мою спину.
Рыдания были прерваны самым неприятным образом — вонючей костью, запущенной злой рукой. И тут же еще пару огрызков полетели.
— Тихо там, гаденыши! Спать мешаете.
Маг рыкнул, развернул меня, чтобы прикрыть от отбросов, чем невольно пошевелил клетку нашу, подвешенную на пару метров над землей. Клетка заскрипела, растревоженная, и уже несколько голосов на все лады ругаться начали на пленников.
Мы затихли и маг еще плотнее меня к себе прижал, по голове успокаивающе начал гладить, а сам кипел прям ощутимо. Да только что мы могли сделать? Ведь попали в Лес Блуждающий, о котором только слышать могли, но все думали, что сказки это, да наговор.
Лес этот, по всему континенту бродящий, порожденный силами древними, проклятиями странными, мог быть обнаружен где угодно; и скрывались в нем, как оказалось, разбойники лютые, что ловили нерадивых путешественников. И ведь чуяла я что-то странное, когда входила сюда! Да только не распознала сразу — то была потеря сил магических, умений. Нет, всё при мне оставалось, как и у Дамира Всеславовича, да только именно что при мне, внутри — ни малейших действий мы в лесу этом не могли осуществить. Да грани здесь тоже не существовали, так что на помощь рассчитывать не приходилось; и структур менять или видеть я не могла; и магию никакую не мог призвать спутник мой.
По иронии лишь одно со мной осталось — кошмары.
И ведь вот глупость какая — планировали Проклятого на живца взять, а сами в ловушку угодили, не для нас конкретно предназначенную, но такую, что и непонятно как выбраться.
И обидно то как! Я, конечно, разными приемами владела, не одним ведением сильна была, да вот только что мне до умений моих, ежели заперты, как звери. Дамир Всеславович злился больше меня. Сжимал и разжимал кулаки, не забывал при этом меня придерживать и молчаливо на головы разбойников посылать ругательства.
Те то взяли нас, как юньцов неопытных, без всякого сопротивления — и нас, и лошадок наших, и припасы. В клетку посадили, а сами пьянствовать да бесчинствовать начали — утром, сказали, разберутся, что делать с нами.
Вот и шла эта длинная ночь; длинная да дурными предчувствиями наполненная.
Главарь, подщуривши один глаз, да пережевывая чуть выпяченную нижнюю губу, смотрел на нас, из клетки выкинутых, и о чем-то думал.
И без магии всякой было понятно, что мысли дурные, ничего нам хорошего не дающие. Да и сброд разномастный, вокруг того собравшийся, — было там порядка двадцати то ли людей, то ли уже нелюдей — гадко подхихикивал да ручки потирал.
Все они одеты были престранно — не как воины или нищие, а как будто дорвавшиеся до дорогих тряпок крестьяне: все невпопад, не по размеру и не по цветам, зато по единому умыслу: чем больше — тем лучше. Чем богаче — тем краше. Ярче всего, конечно, был самый главный разбойник наряжен: на голове тюрбан блестящий из дорогого шелка, правда, местами уже порванного, грязного. Неопрятную бороду украшали бусины вперемешку с остатками пищи. Белая когда-то рубаха с золотым шитьем выглядывала сразу из-под двух камзолов, разным сословиям принадлежащим. На штанах тряпка намотана какая-то бархатная, с оторочкой пушной — по-видимости, из плаща переделанного. Ну и сапоги добротные, да не ухоженные, не чищенные, довершали картину.
Я старалась не думать, откуда взялась у них вся эта одежда, но не думать не получалось.
— Ну что, птички… Что же делать то мне с вами?
— Отпустить? — тут же вскинулась я, а разбойники лютые так и грохнули. Хохот еще долго стоял.