Хаос в голове Алекса был оглушительным. Перед глазами плыли образы: незнакомая мать, его собственное лицо в другом ребёнке, Дейзи-сестры — всё смешалось в вихре недоумения.
Он шёл по коридорам академии на автопилоте. Гул дирижаблей за окном сливался с гулом в его голове: Кто стёр мою жизнь?
Его ноги сами принесли его к аудитории, где должна идти лекция. Опоздание к Zee-Bo хотя бы на один спин было уже катастрофой в его и так рушащемся академическом мире, но он надеялся хотя бы втиснуться на последние спины, раствориться в толпе.
Просто пересидеть. Дожить до конца цикла. Потом… разберусь.
Алекс открыл дверь.
И замер.
Аудитория была полна. Студенты не сидели за партами — они стояли, сбившись в кучки, перешёптываясь, уставившись на переднюю часть зала. Тишину нарушало только прерывистое, хриплое З-з-з…, похожее на предсмертный хрип арбитра.
В центре внимания был Zee-Bo. Он висел.
Не в смысле зависла программа — его шестигранная голова, обычно парящая у доски, была неестественно перекошена. Оптические сенсоры — экран, обычно проецирующий код, — залит мертвенно-серым статическим свечением. Рот-щель между экранами была искажена в застывшую гримасу цифровой агонии. От корпуса тянулись тонкие, похожие на червей, фиолетовые нити энергии, впившиеся в поверхность голографической доски.
Zee-Bо был не просто сломан — он был осквернён.
Но это оказался не самый страшный вид.
На доске, поверх застывших формул, горели слова. Не голограммой, не проекцией, не аккуратным шрифтом системы. Они были выжжены, словно раскалённым ножом, прямо в материале экрана, оставляя чёрные дымящиеся борозды. И почерк… почерк был до жути знакомый. Угловатый, с резкими росчерками и характерным наклоном. Слова кричали из безмолвия:
СЛОМАЛСЯ? ПОТОМУ ЧТО БЕСПОЛЕЗЕН. КАК И ТЫ.
Ледяная волна прокатилась по спине Алекса. Он узнал этот почерк. Узнал эту неровную линию, этот нажим, даже характерный загиб буквы Л. Это был его почерк. Как зловещая пародия, мастерская копия, но с каплей безумия, которой не было в его собственных каракулях.
Время замерло. Прерывистое З-з-з… Zee-Bо было единственным звуком. Потом кто-то в первом ряду ахнул. Голова повернулась. Ещё одна. И ещё. Как волна, шелест и гул недоумения прокатились по аудитории, пока десятки пар глаз не уставились на Алекса, застывшего в дверном проёме.
В его голове пронёсся вихрь:
Zee-Bо… сломан… унижен…
Слова… моим почерком…
Как и ты… Кто? Я? Zee-Bо?
12,7%… графики поражения… мой рисунок…
Не забудьте принести мозг…
— Это… это он! — раздался звонкий, перепуганный голос сбоку. Алекс узнал Ханну. Она тыкала пальцем в его сторону, её глаза были широко раскрыты от ужаса. — Он… угрожал ему! Он… он ненавидит Zee-Bо за ту вероятность!
Шёпот превратился в гул. Слова висели в воздухе, тяжёлые и неоспоримые.
Конфликт? Да, был.
Угрозы? В гневе, да, мог что-то ляпнуть.
Мотив? Огромный. Унижение, страх отчисления, злость за эти 12,7%.
Возможность? Он не был на ранних лекциях. Где он был?
Голоса нарастали, превращаясь в гул страха и обвинений.
— Мурзиков! — голос Веника прозвучал резко, но в нём слышалась паника. Он стоял, прижавшись к стене, подальше от искалеченного арбитра. — Объяснись! Сейчас же!
Алекс попытался открыть рот, сказать «Это не я!», но слова застряли комом в горле. Его вид — бледное, потрясённое лицо, взгляд, блуждающий между доской и своей рукой, — говорил сам за себя в глазах перепуганных однокурсников. Он выглядел именно так, как должен выглядеть виновник — шокированным содеянным или пойманным с поличным.
Его взгляд скользнул по лицам. Си-Ана стояла чуть дальше, её обычная улыбка исчезла, лицо было искажено тревогой, но не страхом перед Алексом. Рядом с ней стоял Мей — его лицо было каменным, взгляд аналитическим, сканирующим сцену, потом Алекса. Было ли в нём осуждение?
А потом Алекс увидел его. Гриша стоял у окна, прислонившись к стене. На его лице не было ни удивления, ни страха. Было… удовлетворение. Тонкая, ядовитая усмешка тронула уголки его губ. Он поймал взгляд Алекса и медленно, преувеличенно кивнул, будто говоря: «Ну что? Я же предупреждал. Бесполезен. И опасен».