Отчаяние, густое и липкое, обволакивало Алекса. Пыль отказов въелась под кожу, голос охрип от бесполезных уговоров. Он уже повернулся к остановке, мысленно примеряя маску покорности к предстоящему позору 0:1, как вдруг...
ФШИИИ-БАМ!
Над его головой, с оглушительным фейерверком, материализовалась фигура. Огромная, карикатурная, пляшущая джигу прямо в воздухе. Илай Стилвезёр. Но не кумир, а уродливая пародия: глаза-блюдца, уши-лопухи, а на футболке, растянутой на животе, горела неоново-зелёная фраза: 12,7% моей души ещё верит в тебя!
Тот самый жалкий процент. Тот самый приговор Zee-Bo из его стёртой жизни. Клеймо балласта. Кто?! Кто мог знать? Кто мог так цинично ткнуть его носом в самое унизительное воспоминание? Голограмма сделала пару нелепых кульбитов и с шипением рассыпалась в сверкающие искры.
Он вскинул голову, инстинктивно ища источник этого издевательства.
И увидел. На крыше Академии чётко вырисовывался силуэт. Стройный, до боли знакомый. Силуэт, который не мог быть ничьим другим.
Си-Ана.
Всё — и унизительная голограмма, и пыль отказов, и страх перед Директорами — мгновенно испарилось из сознания Алекса. Пульс застучал в висках, перекрывая все звуки. Остался только бешеный вихрь противоречивых чувств, подхвативший его и понёсший вперёд.
Радость. Острая, почти болезненная. Она жива! Она здесь!
Злость. Глубокая, клокочущая. Ты бросила меня здесь!
Страх. А вдруг она снова исчезнет? Вдруг это мираж, порождённый отчаянием? Вдруг она пришла только для того, чтобы снова оставить его одного?
Он не думал. Ноги сами понесли его мимо лифта — только лестница, только вверх. Сердце колотилось как молот, дыхание сбилось, но он мчался, отталкиваясь от стен, перепрыгивая через ступеньки.
Дверь на крышу поддалась с грохотом. Холодный воздух ударил в лицо, забирая остатки дыхания.
И Алекс увидел её.
Она сидела спиной к нему. Она не смотрела на город, не смотрела на огни — её взгляд был устремлён куда-то вдаль, за горизонт. Поза была спокойной, почти безмятежной.
— СИ-АНА! — имя сорвалось с его губ не криком, а сдавленным рычанием, в котором сплелись в тугой клубок ярость и невероятное облегчение. — ГДЕ ТЫ БЫЛА?! — голос сорвался на визгливую ноту. — Ты бросила меня! Бросила в этом... этом сумасшедшем доме! Тут нет Кира?! Он мёртв! Тебя никто не знает! Отец и я... — голос дрогнул, предательски сдавив горло от противоречивых чувств. Хотелось схватить её за плечи, трясти, выбивая ответы, выплёскивая всю накопившуюся боль и гнев. Хотелось обнять и больше не отпускать.
Си-Ана медленно, очень медленно обернулась. Её горящие янтарные глаза встретились с его. В них не было ни испуга, ни радости от встречи. Было лишь глубокое спокойствие.
— Алекс... — её голос был тихим, но он прозвучал с невероятной чёткостью. — Я не бросила тебя в кошмаре. Я вернула тебя домой. — она сделала лёгкий акцент на последнем слове. — Тот мир, что ты помнишь... тот, где твой сосед был Киран Вейнхарт, где Мей парил над ареной, где есть... я... — бровь Си-Аны едва заметно дрогнула. — ...тот мир, Алекс, был подделкой. — она подняла руку, тонким пальцем обвела горизонт: крышу, силуэты башен Академии, далёкие огни. — А это... реальность.
Слова Си-Аны ударили Алекса, как пощёчина. Подделка. Иллюзия. Весь его мир — боль потери отца, дружба с Киром, восхищение Меем, даже его собственные унижения и борьба — всё это было... фальшивкой? Горький ком подступил к горлу, смешавшись с остатками ярости. Голова закружилась от попытки осмыслить невообразимое. Он хотел кричать, спорить, требовать доказательств.
Но силы внезапно покинули его. Фазы напряжения, сегодняшние унизительные отказы, шок от встречи — всё навалилось разом. Ноги подкосились. Он не упал, а просто... опустился. Тяжело, как мешок с песком, присел рядом с Си-Аной. Упёрся локтями в колени, опустил голову в ладони.
В голове, сквозь пелену усталости и шока, начал работать отстранённый механизм сравнения.
Два мира, две правды. Грань между ними расплывалась, вызывая тошнотворное головокружение. Си-Ана утверждала, что это — истина. Но эта истина была пропитана фальшью Директоров, страхом, предопределённым поражением. Та иллюзия — болью, борьбой, но и... свободой выбора? Или это тоже был обман?