Данечка! Мой любимый, очень тебя прошу, пусть с тобой всё будет хорошо! Даня! Пожалуйста! — Непонятно кого умоляю вслух от отчаяния. — Даня! Даня! Даня!
Несмотря на дрожь, внутри полыхает огонь. Я неотрывно смотрю на горящий капот и чувствую, как эти языки пламени сжигают меня изнутри. Как же страшно увидеть следующее сообщение. Я знаю, что виноват Игорь и только он, но не могу перестать винить себя. Первопричина-то я, да ещё и спровоцировала ссору. Мы могли вчера встретиться, мы могли сейчас быть вместе, а теперь он горит.
Боковым зрением вижу движение, и ко мне на кровать запрыгивает Лайма и принимается меня облизывать.
— Эй, ты как сюда вообще запрыгнула? Здесь же высоко! Маленькая моя, — тискаю питомца, — ты пришла меня утешить? Моя радость! Моя псина!
Вспоминаю, как Даня с ней общался, и прижимаю собаку к себе крепко-крепко.
Глупо, но я чувствую, что не одна, чувствую поддержку и даже её волнение.
— Ну, давай, на счёт трёх откроем следующее сообщение. Раз-два-три. — С выдохом перелистываю ленту и читаю неприятные глумливые сообщения, что это пиар-акция дилера китайского конкурента «Порша». Якобы не только они горят.
Противно. Как можно быть такими циничными? Ещё и люди реакции ставят соответствующие.
Листаю следующее и зажимаю в ужасе рот рукой. Машина вся объята пламенем и полыхает изнутри.
«Информации по пассажирам нет. Возможно, внутри кто-то остаётся. Присылайте ваши фото и видео нам в бот». Хочется отбросить телефон, уткнуться лицом в подушку и орать от боли, но я не даю своим истеричным порывам взять над собой верх и листаю. Там ещё есть сообщения.
«UPD. Внутри никого нет. Очевидцы прислали фото водителя и пассажира. Повреждений не наблюдается. Ожидают прибытия спец. служб».
Жадно выхватываю Данину фотографию. Он сфотографирован издалека и исподтишка, еле узнаваем, курит, сидя на обочине, но это он. Жив и здоров. Рыдания всё-таки прорываются наружу. Но они от облегчения.
Как же хочется его обнять сейчас, поцеловать. Надо позвонить. К чёрту эти чёрные списки. Мне надо его услышать.
Уже в стабильном состоянии перелистываю ленту, и на смену радости приходит мучительная ревность.
«UPD. Подписчики узнали в пассажирке горящего «Порше» популярную блогершу Лизу Шабанову. Личность водителя выясняем».
«UPD. Водитель горящего «Порше» — двадцатилетний студент Президентской академии. Сын генерального директора алкогольной компании «Русский эталон» Павла Кузьмина.»
«UPD. Нам пишут, что ныне Павел Кузьмин возглавляет одну из компаний холдинга «СевРуСтали» и приходится олигарху Ананьевскому никем иным, как сватом. Расходимся. Очередной отпрыск олигарха переборщил с тюнингом и спалил тачку. Ничего нового. Ждём сообщения очевидцев в наш бот.»
«Красивое… Горит 1500 МРОТ. Завтра счастливчику подгонят новую, пока вы загибаетесь от кредитов и покупаете сосиски по акции».
И хоть мне неприятно смотреть на видео, где Лиза обнимает и поглаживает явно расстроенного Даню, читать такие язвительные сообщения от админов канала мне противно.
А ещё более противно, что мне действительно хочется, чтобы он был дурачком, решившим в левом ателье затюнинговать машину, лишь бы не признавать, что виновата я.
Дальше новости я не читаю, там просто понеслась лавина хейта. Ну как же, из-за родственника олигарха огромная пробка, люди не могут добраться до аэропорта, у них сгорают честно заработанные билеты, и они не попадут в заслуженный отпуск. Кроме меня и ещё нескольких его близких, наверное, никому нет дела до того, что он жив.
Телефон в руках начинает вибрировать, и я вижу надпись «Папа». Он звонит крайне редко, но я ему писала, что, возможно, скоро прилечу, может, поэтому.
Разговор с папой идёт туго, много неловкости, много тягостного молчания. Когда общение ограничено, со временем оно становится натянутым. Я очень скучаю, рвусь к нему, а когда получаю его внимание, не знаю, что с ним делать, и, возможно, папе кажется, что мне и не нужна наша связь, она оборвана. Мне хочется показать ему, что это не так, но выходит плохо. Мне сложно переключить мозг с Дани, сложно рассказать папе что-то помимо Дорошенко и мамы. Кажется, вся моя жизнь сейчас крутится вокруг этой грязи, однако я нахожу в ней и что-то ещё и делюсь с папой. Это своего рода терапия для меня. Рассказываю ему об учёбе, о последних прочитанных книгах, о местах интересных, которые посещала, о бабушке с дедушкой, о Лайме и понимаю, что не такая уж у меня и ужасная жизнь. Просто последние две недели были адовыми.
Да и в них был Даня.
Осознаю, что мне уже не так легко воспринимать латышский. Папа почему-то принципиально последние годы не говорит на русском, и когда он мне начинает рассказывать о своих чучелах и каком-то исследовании, мне очень сложно вникнуть. Приходится активизировать мозг по полной, и это здорово меня отвлекает от остального.