— Ага, вон и склад Мелвина — увидел вывеску Синклер — Там нас должен ждать мой знакомец. Мы договорились в полдень.
Темнокожий мужчина, пожилой, с морщинистым лицом и тяжелым взглядом, вышел из-за угла склада. На нём была чистая, но поношенная куртка, а в руках он держал тяжелую связку ключей, которую ловко перекидывал из руки в руку. Не хуже моего кистеня оружие, если зарядить в голову или лицо...
— Фрэнк, ты как всегда во время, — голос черного был низким, хриплым. Он кивнул, узнав Берни, поразглядывал меня. — Это ваш телохранитель?
— Это Кит, футболист, — Синклер махнул рукой, явно не желая вдаваться в подробности. — Мелвин, нам нужна твоя помощь. Я хочу повидаться с пастором Далби, побывать на его службе. Потом поговорить с каким-нибудь хилером. Можно нелегальным. Посмотреть, на его процедуры.
— Я бы хотел заснять, как именно лечит хилер — тут же вмешался Берни
— Побьют — коротко произнес Мелвин
— У меня все предусмотрено — тут же отреагировал толстяк, показал нам наплечную сумку — Глядите, как ловко я спрятал камеру.
Он открыл баул, там под какими-то тряпками находилась фотокамера с леской на затворе. Объектив был выведен в небольшую дырку, которую прикрывала узорчатая нашлепка внахлест. Сама сумка тоже была с вышивкой, так что даже вблизи ничего не было видно. Кучеряво!
— Хитро сделано — согласился Мелвин — А щелчок затвора?
— Начинаю кашлять — пояснил Берни — Все предусмотрено
— Ладно, будет вам хилер. Один из лучших, из вуду. Приехал с Ямайки недавно.
Мы с корреспондентами переглянулись. Ради такого стоило рискнуть и зарулить в гетто.
— Что еще? — поинтересовался Мелвин — Чувствую себя официантом, что принимает заказ.
— Я слышал… — осторожно произнес Синклер — В Уоттс появились нелегальные негритянские стрип-клубы.
— Мэн! — возмутился негр — Там белых не бывает. Нас за такое уделает на входе охрана.
— Ну может ты сможешь договориться с владельцем? — журналист незаметно достал пачку баксов, отсчитал пятьдесят долларов десятками, аккуратно передал Мелвину. Тут огляделся, осторожно взял деньги.
— Ладно, будет вам черная стрипуха.
***
Церковь пастора Далби снаружи выглядела как обычный склад из потемневшего кирпича, зажатый между прачечной и лавкой старьевщика, но внутри пространство буквально вибрировало.
Мы просочились внутрь в самый разгар службы. Синклер и Берни старались не отсвечивать, но три белых физиономии в этом море антрацитовых лиц сияли, как неоновые вывески в безлунную ночь. Мелвин шел впереди, уверенно кивая знакомым, выполняя роль нашего ледокола в этих неспокойных водах.
Сказать, что это была служба — значит ничего не сказать. Это был экстаз. На возвышении бесновался хор в ярко-синих мантиях. Мужчины и женщины раскачивались в такт, который задавал не только песнопения, но и мощные хлопки сотен ладоней. Богослужение захлестывало зал волнами. Люди не просто пели — они выкрикивали свою боль и надежду прямо в лицо небесам. Женщины в невероятных шляпках с перьями впадали в транс, вскидывая руки кверху и выкрикивая «Аллилуйя!» и «Аминь!». Кто-то пускался в пляс прямо в проходах, и в этом не было грамма того чинного пуританства, к которому привыкли в белых кварталах Лос-Анджелеса. Это была первобытная энергия, обузданная ритмом. Спиричуэлс.
Долго в таком темпе местные негры не выдержали, служба после короткой проповеди высокого, лысого пастора с мясистым носом и губами, закончилась. Народ начала расходится. К священнику тут же метнулся Синклер, отвел его в сторону, начал что-то расспрашивать, чиркая в записной книжке. По лицу репортера было видно, что он роет золотую жилу.
Берни в это время тоже развил бурную подпольную деятельность. Его наплечная сумка «с секретом» висела на животе. Он периодически заходился в натужном кашле, и я понимал, что в этот момент затвор его скрытой камеры делает очередной кадр. Толстяк умудрялся при этом сохранять самое невинное и даже слегка напуганное выражение лица, что в его исполнении выглядело почти комично.
Мне делать было решительно нечего. Я не был ни пишущим журналистом, ни фотографом-шпионом. Поэтому я просто начал бродить вдоль стен, разглядывая убранство. Церковь была бедной, но украшенной с какой-то трогательной страстью. Вместо дорогих витражей в окнах были вставлены куски крашеного стекла, создавая причудливую мозаику. Стены украшали самодельные стяги из бархата и атласа с вышитыми золотой нитью цитатами из Писания. Но больше всего меня поразило распятие за спиной пастора. Иисус на нем не был изможденным евреем. Это был мощный чернокожий мужчина с широкими плечами и волевым лицом, вырезанный из темного, почти черного дерева. Рядом висели сплетенные из сухих трав венки и странные связки цветных перьев.