Черные прихожане проходили мимо нас, бросая на белых пришельцев удивленные взгляды. В воздухе повисло негласное: «Что вы здесь, черт возьми, забыли?».
Мелвин в это время о чем-то доверительно ворковал с огромной негритянкой, настоящей матроной в платье цвета спелой сливы. Она возвышалась над ним, как скала. Я невольно засмотрелся на её формы — груди этой женщины были поистине монументальными, каждая по отдельности больше моей головы. Мелвин, не переставая улыбаться, ловко передал ей пачку купюр. Женщина спрятала деньги в необъятном декольте и благосклонно кивнула.
Я развернулся, чтобы вернуться к Синклеру и пастору, и едва не сбил с ног девушку, которая выходила из бокового ряда.
Замер как вкопанный. Бывают такие моменты, когда профессиональный взгляд ценителя красоты срабатывает быстрее, чем рассудок. Передо мной стояла законченная фотомодель. Высокая, стройная, с длинными, бесконечными ногами. Кожа цвета темного шоколада с матовым отливом, ни капли той карикатурности, которую привыкли рисовать в газетах. Никаких «губ варениками» — четко очерченные, чувственные. Прямой нос, высокие скулы и глаза — огромные, миндалевидные, смотрящие на меня с вызовом и легким испугом.
Её прическа была для 1952 года верхом авангарда: волосы не были выпрямлены, как у большинства местных дам, а уложены в сложную корону из тонких тугих косичек, переплетенных серебряной нитью. Под простеньким хлопковым платьем угадывалась тяжелая, высокая грудь и узкая талия. Живая Наоми Кэмпбелл, только на сорок лет раньше и с какой-то внутренней чистотой в образе.
— Осторожнее, сэр, — произнесла она низким, чуть хрипловатым голосом. — Вы так смотрите, будто увидели привидение.
Я быстро взял себя в руки и включил всё обаяние, какое мог.
— Привидения обычно бледные и скучные, — я улыбнулся, глядя ей прямо в глаза. — А вы — самое яркое событие в этой церкви после проповеди пастора Далби.
Она приподняла одну бровь. — И что же белые джентльмены ищут в Уоттсе в воскресенье утром? Заблудились по дороге в Голливуд?
— Мы журналисты. Ищем материалы для статей, — я развел руками. — А нашли красоту и грацию. Я — Кит Миллер. А тебя как зовут?
— Я - Эстер. И… меня мама ждет на выходе.
А девочку то пасут… Ну и правильно, такую красоту на улицу одну страшно выпустить.
— Эстер - прелестное имя! Так звали древнеримскую богиню грации — тут же на ходу я придумал легенду — Которая стала причиной раздора олимпийских богов и даже войны
— А я думала ее звали Елена — девушка покачала головой, не ведясь на мое вранье
Еще и образованная. Вообще замечательно!
— Это у греков. А я про римлян. Слушай, я не просто так болтаю. Я занимаюсь издательским делом. Журналы, фотографии... Я смотрю на тебя и вижу лицо, которое должно быть на обложке «Life». У тебя потрясающие данные.
Она недоверчиво сощурилась, оглядывая мой дешевый пиджак.
— Фотомодель? Из Уоттса? Вы, должно быть, перегрелись на солнце, сэр. Белые журналы не печатают таких, как я.
— Это пока не печатают, — я шагнул чуть ближе, понизив голос. — Мир меняется, Эстер. Быстрее, чем кажется. Я хочу сделать несколько пробных снимков. Профессиональных. Ты даже не представляешь, как камера тебя полюбит.
— Мама меня убьет, если узнает, что я путаюсь с белым фотографом, — она качнула головой, но в глазах уже вспыхнул интерес. Тщеславие — это то, что объединяет всех женщин, независимо от цвета кожи.
— Мы найдем способ сделать это прилично. Дай мне свой телефон. Я позвоню, и мы обсудим детали.
Эстер грустно усмехнулась: — Телефон? В нашем доме телефона нет даже у домовладельца. Мы живем вдвоем с сестрой и матерью.
— Как же мне тебя найти? Я не могу просто так потерять будущую звезду.
Она на мгновение замялась, оглянулась на матрону, с которой беседовал Мелвин, а потом быстро прошептала: — Записывайте, если есть на чем. Это номер миссис Грин, нашей соседки через два дома. Она передаст мне, если вы... если вы правда позвоните, а не просто тренируете на мне свое красноречие.
Я быстро выудил из кармана блокнот и карандаш. Записал цифры. — Я позвоню, Эстер. Обязательно.
— Посмотрим, мистер Миллер, — она ослепительно улыбнулась, обнажив ровные белые зубы, и грациозно пошла к выходу. Боже, какая похода! Осанка, бедра двигаются туда-сюда, выписывая плоскую восьмерку… У дверей она обернулась, бросила на меня долгий, оценивающий взгляд и скрылась в ярком солнечном свете улицы.