Я снова начал судорожно ощупывать свою голову, пальцы метались по черепу, зарывались в жесткие, коротко стриженные волосы, но не находили ничего. Никакого пластического ободка «Дрим Гало», никакой лямочки, никаких проводов. Я впился ногтями в собственное предплечье, щипая кожу так сильно, как только мог. Но мир вокруг не рассыпался на пиксели, он оставался пугающе твердым, пахнущим пылью и старым деревом. Я не просыпался.
Развернувшись к столу, я трясущимися руками схватил первую попавшуюся тетрадь в плотной обложке. На форзаце каллиграфическим почерком, с характерным для западного образования наклоном, было выведено имя — Кит Миллер. По-английски! Ниже стоял крупный фиолетовый штамп, который окончательно лишил меня надежды на галлюцинацию: «Собственность Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе (UCLA)». На соседней стопке книг печати дублировались. Взгляд невольно скользнул вниз. Обычные серые семейные трусы, волосатые ноги. Пресс живота был весь в кубиках, накаченный.
В этот момент дверь распахнулась без малейшего предупреждения, ударившись ручкой о стену. В проеме возник невысокий парень с копной ярко-рыжих, непослушных волос и глазами навыкате, которые придавали ему вид постоянно удивленного грызуна. Он был в отглаженной белой рубашке и коричневых брюках с идеальными стрелками, в руках он сжимал портфель из толстой коричневой кожи.
— Кит, ты что творишь? Почему ты еще не на лекции мистера Роланда? — выпалил он, и его голос ударил меня по ушам своей скоростью и непривычными интонациями.
Это был чистый американский акцент середины века, быстрый, напористый, с характерным нисходящим тоном в конце предложений, который я слышал только в старых фильмах без дубляжа. Даже переведенный моим сознанием на русский, он сохранял этот странный, «киношный» ритм. Я застыл, боясь издать хоть звук. Мое лондонское произношение, которым я так гордился в министерстве, здесь могло прозвучать как речь инопланетянина. Я просто смотрел на него, чувствуя, как по спине течет струйка холодного пота. Рыжий подошел ближе и демонстративно принюхался, сморщив веснушчатый нос.
— Боже, от тебя несет как от пивоварни, — он усмехнулся, покачав своей рыжей головой. — Ты что, перебрал на той вечеринке вчера вечером? Я же говорил тебе, что пунш — это просто яд. А ты его еще мешал с пивом…
Я медленно кивнул, решив, что образ страдающего похмельем студента — моя лучшая маскировка на ближайшие минуты. Голос в голове кричал, что нужно требовать связи с посольством (каким? советским?). Одновременно, я понимал, что в 1952 году мой мобильный остался в другом измерении, а мой статус замминистра не значит ровным счетом ничего. Меньше нуля. Принятие медленно, но верно накатывало на меня. Похоже, стадии гнева, торговли и депрессии я проскочил, не разглядев.
— Ну, всё ясно, у тебя жуткое похмелье, приятель, — продолжал рыжий, поправляя очки на переносице. — Тебе нужно привести себя в порядок. Но послушай, следующая лекция — финансовый аудит, и старик Дженкинс спустит с тебя шкуру, если ты ее пропустишь. Мы не можем прогулять этот предмет. Собирайся живее, я буду ждать тебя внизу через тридцать минут. А пока загляну к знакомой цыпочке на шестом. И не заставляй меня идти одному, я не собираюсь выслушивать его нотации за двоих.
Он развернулся и так же стремительно исчез, оставив дверь приоткрытой. Я остался один в комнате. Так… надо успокоиться. Я глубоко вздохнул, выдохнул. Вернулся обратно к кровати, лег. Алгоритм тот, что прежде - пытаюсь заснуть, глядя на календарь и представляя живую Мерлин Монро. Угодил я сюда во сне с ней, так же вернусь и обратно. План надёжный, как швейцарские часы.
Хрен там… Уснуть не получилась. Блондинка с календаря смотрела на меня с какой-то иронией, в носу чесалось так, что хотелось чихнуть.
Поняв, что ничего происходит, а лежать просто так глупо, встал, все еще на ватных ногах подошел к шкафу и распахнул его створки. Внутри царил образцовый порядок. Несколько пар одинаковых серых и коричневых брюк, пара пиджаков из плотной шерсти, которые пахли нафталином, ровный ряд белых рубашек, накрахмаленных до хруста. На нижней полке стояли две пары начищенных туфель и спортивная куртка с эмблемой университета. В отдельном ящике лежало больше - носки, майки, трусы и черный узкий ремень. Всё было настолько простым и функциональным, что вызывало тошноту у человека, привыкшего к кашемиру и шелку.