Схватив с полки полотенце — жесткое и серое, — и нацепив на ноги шлепки, что стояли у входа, я вышел в коридор. Он был длинным, застеленным истертым линолеумом, по которому эхом разносились звуки жизни кампуса: хлопанье дверей, обрывки смеха и далекий перестук печатной машинки. Ванная комната располагалась в самом конце, и я направился туда, стараясь не смотреть в глаза тем немногим студентам, что попадались навстречу. Коридор казался бесконечным, стены были выкрашены в унылый бежевый цвет, а на потолке тускло светили редкие лампочки в пыльных плафонах.
Общее помещение ванной встретило меня запахом хлорки и сырости. Это было царство кафеля и чугуна. Длинный ряд умывальников с отдельными кранами для горячей и холодной воды — еще одна деталь прошлого, заставляющая мучиться, пытаясь смешать воду в ладонях. Над раковинами висели мутные зеркала в железных рамах. Я подошел к одному из них и заставил себя поднять глаза.
Из зеркала на меня смотрел Кит Миллер. Черные волосы, молодое лицо, лет двадцати, с правильными, но какими-то слишком простыми чертами. Широкие скулы, прямой нос и светлые, почти прозрачные голубые глаза, в которых сейчас плескался животный ужас. Все это скрашивала милая ямочка в квадратной челюсти. Это было лицо человека, который никогда не видел смартфона, не знал о существовании интернета и искренне верил, что мир надежен и понятен. Я коснулся щеки — кожа была упругой, молодой, лишенной возрастных морщин. Ощущение было диким, словно я надел на себя чужую маску, которая вдруг приросла к мясу.
Туалет находился здесь же, за тонкими фанерными перегородками, которые не доходили до пола на добрую четверть метра. Тяжелые чугунные бачки располагались под самым потолком, и от них вниз тянулись длинные стальные цепочки с массивными фарфоровыми набалдашниками. Всё это хозяйство работало с оглушительным грохотом и лязгом, наполняя помещение брызгами. Я зашел в одну из кабинок и сел на унитаз, обхватив голову руками. В голове пульсировала только одна мысль: как вернуться назад? Но перед глазами то и дело всплывал календарь с Мэрилин Монро, словно насмешка над моей высокотехнологичной жизнью, которая закончилась вчера вечером на сотом этаже стеклянной башни.
Хочешь, не хочешь, природа взяла свою, пришлось, как говорилось у нас в армии, оправиться. Заодно разглядел свой мужской “прибор”. Он не подкачал.
Затем, я вышел к ряду раковин, включил холодную воду и начал яростно плескать ею в лицо, надеясь смыть этот морок. Вода была ледяной, она обжигала кожу, заставляя рецепторы вопить о реальности происходящего. В министерстве я занимался вопросами искусственного интеллекта и блокчейна. В принципе понимал, что все дело идет к нейроинтерфейсам. Встроили мне в голову пару контроллеров с доступом в Матрицу и вот я в туалете американского кампуса… Могло быть такое? Легко.
В принципе, если верить в такую конспирологию, то надо расслабиться и получать удовольствие. То есть плыть по течению.
Был только этот щербатый кафель, этот запах дешевого едкого мыла и необходимость идти на лекцию по аудиту... Но деваться было некуда — рыжий парень ждал внизу, и любая заминка могла разрушить ту хрупкую легенду, которую я только что обрел.
Я вытерся жестким полотенцем, глядя на свое новое отражение. Александр Ильич умер или остался лежать овощем в пентхаусе, а здесь, в эЛэЙ, родился новый Кит Миллер. Да, именно так теперь и будем думать. Я вышел из ванной, чувствуя, как в груди разгорается странное чувство — смесь отчаяния и того самого пробивного азарта, который когда-то помог мне сначала взлететь на вершины издательского бизнеса, а после его продажи перебраться в добротные кожаные кресла высших чиновников. И даже если это компьютерная игра или симуляция, то я обязан в ней победить.
***
Вернувшись в комнату, я быстро натянул рубашку, которая оказалась мне точно впору, и начал застегивать пуговицы. Руки всё еще действовали неуклюже, пальцы путались в петлях, но мышечная память чужого тела постепенно брала свое. Я надел тяжелые брюки, затянул кожаный ремень и натянул носки, которые были пугающе колючими. Взгляд снова упал на Мэрилин. Она улыбалась мне со стены, прижимая локти к телу, и на секунду мне показалось, что она знает мою тайну.
— Сентябрь пятьдесят второго, — прошептал я по-английски, пробуя голос.