— Стивенсон говорит о будущем, о социальной справедливости, о том, как сделать жизнь простого рабочего человека достойной! — Фредди вскочил на ноги. — Он не прячется за былыми заслугами и генеральскими звездами. Эйзенхауэр — это шаг назад, в эпоху жесткого консерватизма, где шаг вправо, шаг влево — и ты уже под подозрением у Маккарти! Посмотрите, что происходит с Чарли Чаплиным… Какой позор его преследование! Он ведь уедет из страны.
— Не смейте поминать всуе имя генерала, который спас этот мир! — голос миссис Сильверстоун окреп, она сделала шаг к столу, словно собиралась пойти в атаку через линию фронта. — Программа Эйзенхауэра — это порядок. Это крепкий доллар, это защита наших традиций и семейных ценностей. Он обещает закончить войну в Корее, пока ваши демократы только и делают, что отправляют наших мальчиков в мясорубку без четкого плана победы. Эдлай Стивенсон будет вести бесконечные переговоры и сомневаться, пока Москва с китайцами будут диктовать нам условия!
— Вы не понимаете, — Фредди не сдавался. — Стивенсон — это надежда на новый курс, на продолжение того, что начал Рузвельт. Он понимает, что мир изменился. А Айк… он просто символ. Большая, красивая кукла в мундире, за которой стоят нефтяные магнаты, оружейное лобби и воротилы с Уолл-стрит. Вы хотите, чтобы страной управляли генералы и корпорации?
— Я хочу, чтобы страной управлял человек, который знает разницу между стратегией и демагогией! — отрезала хозяйка, с силой опустив половник обратно в кастрюлю. — Эйзенхауэр — это стабильность. Это уверенность в завтрашнем дне. А ваш Стивенсон… Его съедят за первым же завтраком в Овальном кабинете.
Спор разгорался всё жарче. Фредди припоминал провалы республиканцев времен Гувера, миссис Сильверстоун в ответ цитировала пугающие заголовки о «красной угрозе» и мягкотелости нынешней администрации Трумэна. Остальные жильцы переводили головы с одного на другую. Где еще увидишь такое политическое шоу? Только по телевизору.
Я смотрел на них и думал о том, как забавно устроена эта страна. Один готов пойти на костер за идеи либерализма, другая видит спасение нации в жесткой руке боевого генерала. Оба искренне верят, что от их голоса зависит судьба западной цивилизации.
В какой-то момент Фредди, осознав, что аргументы против бетонной убежденности миссис Сильверстоун бессильны, просто махнул рукой, собрался уходить:
— Что ж, мадам, оставайтесь при своем мнении. Но когда через четыре года вы поймете, что живете в казарме вместо свободной страны, не говорите, что я вас не предупреждал.
— Скорее я увижу коммунистический флаг над Капитолием, чем ваш Стивенсон выиграет хотя бы десять штатов! — бросила она ему в спину, возвращаясь к приготовлению еды.
Я же отправился к себе в комнату - мне было всё равно, кто победит — Айк или Эдлай. Моя собственная избирательная кампания проходила в кассах банков, и пока что я шел с огромным отрывом на должность главного макулатурщика США.
***
На следующий день я на работу не пошел - отзвонился в офис и соврал, что заболел. Смысла в Эсквайре уже не было, все необходимые контакты у меня были, деньги тоже, а тратить свое бесценное время на то, чтобы колесить по городу курьером - спасибо, не надо.
Позавтракав, я нашел в справочнике адрес департамента транспорта и отправился ставить постоянные номера. И сразу попал в длинную утреннюю пробку на бульваре Сансет. И вот тут я заценил наличие кондея в тачке. Солнце жарило как-будто сейчас лето, а не осень, на улицах стоял плотный такой смог. Устав стоять, я заметил дальше по улице магазин грампластинок, съехал на обочину. Там как раз освободилось парковочное место. Засунув десять центов в паркомат и кинув квиток на приборную доску под стекло, я зашел в магазин.
Центральное место в зале занимали стенды с новинками. Внимание сразу привлекала яркая обложка альбома «Songs for Young Lovers» Фрэнка Синатры. Он смотрел на меня с картона — молодой, еще не такой заматеревший. Рядом красовались пластинки Перри Комо и Розмари Клуни. Это была музыка идеальной Америки: уютная, мелодичная, пахнущая яблочным пирогом.
Я двинулся вглубь магазина, где стеллажи делились по жанрам. Надписи «Jazz», «Classical», «Country Western». В джазовом отделе я заметил свежий релиз Чарли Паркера. Его саксофон на обложке поблескивал так же ярко, как хром на моем «Бьюике». Джаз здесь был повсюду — он еще не стал музыкой для интеллектуалов в черных водолазках, он был пульсом этого города.
Но самое интересное происходило у небольшого прилавка в углу, над которым висела табличка «Rhythm and Blues». Там толпилась молодежь в ярких куртках. В 1952 году термин «рок-н-ролл» еще не стал мейнстримом, но воздух уже был наэлектризован. Я увидел пластинки Фэтса Домино и Литтл Ричарда. Это была музыка, которая вскоре взорвет этот чопорный мир, и я чувствовал, что мой «Ловелас» должен звучать именно так — дерзко и ритмично. Обязательно сделаю там секцию музыки. Надо будет только подобрать хорошего обозревателя на нее.