Меня — конкретного меня — она не видела. Она видела «своего сына в тюрьме», абстрактную, библейскую, страшную картинку, на которую можно было лить всё, что у неё накопилось.
Я сел, посмотрел по сторонам. Новая порция зэков на свиданиях справа и слева, есть знакомые лица.
— Мама, сядь, пожалуйста. У тебя руки трясутся. Сядь.
Она машинально опустилась на стул. Шляпку не сняла.
— Почему ты не звонил? — она вдруг повернула ко мне голову. — Почему ты не писал? Полгода ни строчки, ни звонка, ни телеграммы. Все эти твои обиды — пустое всё, Кит, это всё мирская суета, всё это шелуха, ты — наш сын, мы тебя любим, мы простили, простили давно, нечего там было прощать вообще, надо просто было позвонить, написать одну строчку, мы же твои родители, Кит!
— Мама. Я был неправ.
Я сказал это потому, что — что мне ещё было говорить.
— Я приехала одна, — сказала она вдруг тихо и спокойно, как будто другой человек. — У нас денег нет. Билет — на последнее, что было купила. Твой отец остался дома вместе с братом. Мы живём над гаражом у родственников отца, я тебе писала про это, ты не отвечал. Над гаражом. Две комнаты. Отец почти не разговаривает с октября, много пьет. Работу не ищет, что делать я даже ума не приложу. Хочу к пастору его сводить.
— Как там Билли? — я без труда вспомнил имя брата из писем
— Учится в школе, работает разносчиком газет. Совсем от рук отбился, иногда даже не ночует дома
Я молчал. А что говорить? Слова поддержки?
— Банкротство было ужасным, Кит. Ужасным. Коллекторы — это псы, они вцепились в нас и не отпускали. Они звонили ночью. Они печатали наши фамилии в газете в разделе «к взысканию». Сейчас, после переезда, поутихло — Эмми и Чарли нам сильно помогли. У них там в городе есть Первая баптистская община, я там за последние три месяца такой свет нашла, Кит, такой свет… Но все это, Кит, это… Ужасно. Остаться под конец жизни без кола и двора.
Голос у неё снова начал набирать ту истеричную, тараторящую скорость, какая была в начале. Я понял, что у неё — что-то с нервами. Или головой. И что-то серьёзное. Может быть, ранняя стадия чего-то органического — я не доктор, но кажется, что она не очень здорова.
Мне стало ее жаль.
— Ты где в LA остановилась?
— Мотель Три звезды. А что?
— К тебе заедет мой доверенный человек. Передаст денег.
— Откуда у тебя могут быть деньги⁈
— У меня дела пошли. Серьёзно. Я об этом и хотел вам написать после Нового года. Когда был бы точно уверен во всем.
И тут она резко выпрямилась.
И с её лица в одну секунду слетело всё — усталость, дорога, трясущиеся губы.
— Кит. — Голос стал низкий, ровный, без тремора. — Какие деньги ты собираешься передавать? Заработанные на порнографии?
Я промолчал. Вот это поворот…
— Грязные деньги, Кит, заработанными на голых женщинах? На блуде? На разврате? «Не обманывайтесь: ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые, ни хищники — Царствия Божия не наследуют». Первое послание к Коринфянам, глава шесть, стих девять-десятый. Это я тебе сейчас Слово Божие читаю наизусть, Кит. Это не я тебе говорю. Это Господь тебе говорит через меня.
За соседним столиком — там сидела какая-то жена сидельца — медленно повернула голову в нашу сторону. Через два столика какая-то мать с подростком тоже повернулась. Охранник у двери приподнял бровь.
— Мама, не здесь. И не сейчас. Пожалуйста!
— Здесь и сейчас, Кит. Здесь и сейчас. Потому что у нас другого случая может уже не быть. Мы тебя растили богобоязненным мальчиком. Ты пел в церковном хоре до пятнадцати лет. Ты знал наизусть всё Послание к Римлянам. У тебя на ночном столике лежал Новый Завет в красной обложке, который тебе бабушка Эмма подарила на конфирмацию. Что с тобой случилось, Кит? Что случилось с тобой? Кто тебя там, в этом Содоме, сбил? Кто тебя совратил? Ты мне скажи.
— Мама…
— «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» Евангелие от Марка, восемь, тридцать шесть.
— Хватит!
— А я хочу, чтобы ты послушал. Кит, я хочу, чтобы ты послушал. Я ехала два дня. Я не для того ехала, чтобы я тут молчать.
И тут она наклонилась к перегородке, и заговорила тоном уже совсем другим — деловым, торопливым, заговорщицким:
— Кит. Послушай меня. Я знаю, что нужно сделать.
— Что же? Дай догадаюсь? Покаяться?
— Почти. Я связалась с одним человеком. Порядочным и богобоязненным.