Парковка «Мокамбо» провалилась под нами с какой-то ненастоящей лёгкостью. Я успел заметить, как гости высыпали на крыльцо клуба и махали нам руками. Через секунду они стали маленькими, через две — превратились в цветные точки, через три — слились с общей россыпью огней Сансет-Стрипа.
И мы поднялись над Лос-Анджелесом.
И это было ни с чем не сравнимо.
Я в своей прошлой жизни летал. Много. Бизнес-классом из Москвы в Нью-Йорк, Лондон, Дубай. Я знал, как выглядит ночной город сверху — со скучной высоты в десять тысяч метров, через двойное стекло, под привычный гул лайнера, с пластмассовым стаканом «джин-тоника» в подлокотнике.
Но тут было все по-другому.
«Сикорский» шёл низко. Полторы тысячи футов, по словам Хэлмса — то есть метров четыреста пятьдесят над землёй. Это означало, что под нами Лос-Анджелес был не картой, а живым огромным существом. Сансет-Стрип бежал жёлтой рекой, с мигающими красными неонами кинотеатров и баров. Боковые улицы — тонкими капиллярами, в которых ползли машины с двумя жёлтыми точками каждая, как кровяные тельца. Голливудские холмы слева — тёмная масса с россыпью отдельных огоньков особняков по гребням, как звёзды, упавшие в горы. Знаменитая надпись «HOLLYWOOD» — невидимая в темноте, без буквы «H», но я и без знака знал, где она. Очень хорошо знал. Ведь там я впервые трахнул близняшку. Дальше за холмами — глубокая, абсолютная чернота: пустыня. Граница цивилизации в эту сторону кончалась резко, как нож отрезал.
Мэрилин рядом со мной издала тихий, восторженный, очень детский «ах».
— ит, ты это видишь? Мне кажется, самое волшебное, что со мной!
— Год только начался, самое волшебное еще впереди.
Прозвучало это двусмысленно.
Хэлмс заложил пологий вираж вправо, и мы пошли на запад. В наушниках раздалось его «выходим к океану». И через минуту — действительно — под нами кончилась цивилизация, началась другая, особенная темнота: Тихий океан. Чёрный, без рисунка, бесконечный. И только вдоль кромки — узкая, белая, неровно прерывистая полоска прибоя. Береговая линия Калифорнии в январскую ночь. Тонкая граница между огнями LA и космической чернотой воды.
Слева внизу проплыл пирс Санта-Моники с подсвеченным колесом обозрения — медленно крутящийся круг огней над чёрной водой. Я узнал его сразу. Дальше, к северу, — Малибу: цепочка маленьких частных особняков прямо у воды, окнами на океан, у каждого свой пирс. Свет в окнах горел не у всех — половина была в темноте, видимо, дома пустовали в это время года.
— У меня там, — сказала Мэрилин, тыча пальцем в стекло, — друг живёт. В Малибу. Известный режиссёр. Я к нему ездила прошлым летом купаться. Не догадаешься, кто.
— И не буду догадываться.
— А зря. Я бы похвасталась.
— Тогда говори.
— А теперь — не скажу. Ты наказан!
Мы рассмеялись оба.
Хэлмс довёл нас почти до Малибу, потом сделал плавный разворот в океан и пошёл обратно — но уже ближе к воде, метров на сто ниже. Под нами теперь шла белая лента прибоя. На пирсе Санта-Моники, когда мы зашли над ним второй раз, я разглядел даже отдельных людей внизу — кто-то стоял у колеса обозрения, кто-то шёл по дощатому настилу с собачкой на поводке.
И в этот момент «Сикорский» провалился.
Не сильно — но ощутимо. Метров на пятнадцать-двадцать вниз.
Мэрилин рядом со мной взвизгнула, вцепилась в правую руку.
— Кит! Кит! Мы падаем!
— Мэрилин, всё в порядке. Это воздушная яма.
— Нет! Мы па-да-ем! Кит! Я не хочу так умирать!
— Мы. Не. Падаем.
— Спокойно, ребята! — в наушниках прозвучал успокаивающий голос пилота — У нас это называется «воздушный карман». У пассажиров — «господи, мы сейчас разобьёмся».
Понятно. Воздушная яма, обычное дело над прибрежной линией, где тёплый калифорнийский воздух встречает холодное океанское течение, и в воздухе случаются вертикальные провалы.
Вертолёт действительно через несколько секунд выправился — лопасти ровно загудели снова, машина пошла в нормальной горизонтали.
Но Мэрилин уже не отцепилась.
Она прижималась ко мне всем телом — к правому боку, зрачки у нее сильно расширились, ротик приоткрылся. Я успокаивающе положил левую руку ей на колено.
Это была проба. Тест. И я понимал, что подобные жесты она считывает считывается за полсекунды. Ведь Мэрилин, между прочим, была профессионалом-актрисой высшей категории. У неё на любой мужской жест внутри был готовый каталог из тридцати возможных реакций, и она их перебирала со скоростью игрового автомата.
В этой ситуации у неё были варианты: — Резко скинуть. Означает жесткое «нет». Снять мою руку с колена. Вежливо. С улыбкой, чтоб не обидеть. Это было бы «нет, но может быть». — Накрыть мою руку своей, но при этом неуловимо приподнять её и положить чуть выше, на колено, без движения дальше. Это было бы «нравится, но не сегодня». — Просто оставить. Не реагировать. Сделать вид, что не заметила. Дать пройти десяти секундам, и вертолёту лететь дальше.