Все остальные — поляки, итальянцы, евреи, чёрные, мексиканцы, китайцы, японцы, латиноамериканцы, ирландские католики, греки, армяне, словаки, литовцы, женщины с собственным мнением, мужчины с собственным вкусом — для этой «правильной» Америки находятся в позиции терпимых иностранцев в собственной стране.
И вот появляется журнал «Ловелас» — и говорит этой второй Америке: «Вы и есть Америка. Не они.»
«Кит Миллер, — писала Эстер, — не стесняется устраивать фотосессии цветным моделям, в его офисе работают темнокожие сотрудники. В его музыкальном лейбле — чёрные музыканты, играющие новую музыку, которую очевидно будет слушать белая молодёжь. Это, господа Хёрст, Маккарти и другие преподобные пасторы, — не „моральная угроза“. Это Америка, которая наконец-то поняла, кто она. И эта Америка вам больше не подчиняется.»
Я перевернул страницу.
В финале статьи Эстер цитировала И. Ф. Стоуна:
«Свобода прессы — это сердце демократии. Когда сердце замирает — умирает всё тело».
И последняя фраза статьи:
«Чем ответит правящий класс Соединённых Штатов на этот вызов Кристофера Миллера? Мы будем следить с интересом».
Я медленно закрыл журнал.
Поднял глаза на Полли.
— Полли. У нас где-то сильно течёт. Откуда она могла узнать про Чака Берри и Литтл Ричарда? Они даже не приступили еще к репетициям.
— Я знаю. — Она кивнула. — Я думала об этом всё утро. Откуда Эстер взяла этот кадр Камиллы? Я в восемь утра, как только увидела журнал в киоске на Уилшире, пошла к ней. Камилла не помнит этого снимка, но их много кто фотографировал на вечеринке.
— Выглядит не как, публичный кадр, а как студийный кадр из нашего архива.
— Берни? — спросила Полли с холодным выражением, какое она пускает в ход редко.
— Сомневаюсь. Кто-то у нас в редакции с доступом в фотолабораторию.
— Я найду, Кит. — Полли произнесла это тихо, и тон у неё был профессиональный. Тот самый, который я уже привык за полгода узнавать как «Полли работает по своей основной специальности», какой бы она ни была. — Дай мне пару недель. Я переберу штатное расписание. Поговорю со всеми по отдельности. Уточню все у Берни. Послежу, наконец.
— Как найдешь, — сказал я. — Ничего со шпионом не делай до того, как мы поговорим. Может оказаться, что такой человек может быть нам даже полезным.
— Двойная игра?
— Вроде того.
— И ещё, Полли. — Я постучал пальцем по обложке журнала. — Я тебе скажу одну вещь, которую ты, возможно, уже сама поняла. Эта статья — не журналистика. Это поцелуй и плевок. Эстер написала на одном дыхании письмо мне. Длинное, восторженное, личное. И послала его не мне в письме, а через «The Nation» — потому что хотела, чтобы об этом узнали все. Особенно её отец.
— А в него она, получается, плюнула?
— Похоже, что да.
— Ты понимаешь, чем это для тебя может кончиться? Заметил цитату Стоуна в конце?
— Маккарти?
— Именно! Для Стоуна Сенат уже год роет могилу. Его допрашивали в комитете в прошлом году. Маккарти его лично называл «коммунистическим пропагандистом». Любое упоминание Стоуна в левацкой прессе, да еще в связке с тобой — это уже сигнал.
Я задумался. Может это не плевок в отце? Может Эстер наоборот ему подарок сделала? Играют на одну руку, по-хитрому. Черт, как все сложно…
— И чего мне теперь ждать?
— Ждать федерального маршала. С повесткой от Маккарти — Полли пожала плечами, постучала пальцем по журнау — Это же прямо красная тряпка для него. Тем более он тебя уже критиковал.
Я закрыл глаза. Поднял голову. И произнёс — тихо, но отчётливо, с тем особым удовольствием, какое русский мат доставляет в момент полной безысходности, — ровно ту фразу, которую в этом помещении понимали только мы двое.
Полли встала. Поправила жакет. И только тогда, словно вспомнив, что у неё было ещё одно дело, кроме доставки журнала, — положила на угол моего стола тонкую кожаную папку с тиснёным логотипом «LV Corp.».
— Кит. Когда у тебя будет свободное время — посмотри. Здесь пять вариантов поместий в Голливудских холмах. Из тех, что продаются. С фотографиями, площадями, ценами, общими планами участков и адресами. Я их лично изучила. Три я бы рекомендовала смотреть лично, до конца следующей недели. Иначе уйдут — рынок горячий.
— Спасибо, Полли.
— До вечера, Кит.