Я расхохотался — громко, в голос, так что охранники недоуменно на нас посмотрели, недоумевая, что смешного можно найти у самого порога президентской резиденции в такое сырое, серьёзное утро. Мардж, пунцовая, пихнула меня локтем в бок, изо всех сил сдерживая собственный смех.
— Идём уже, ловелас, — прошипела она. — Идём, пока нас обоих отсюда не вывели.
В конце коридора нас встретил молодой служащий в безупречном тёмном костюме, весь прилизанный и набриолиненный. Представился, повел дальше.
Внутри Белый дом оказался не таким помпезным, как рисовало воображение, — скорее, деловым, рабочим, но с той сдержанной, выдержанной породистостью, которая дороже любой позолоты. Паркет тёплого медового тона, натёртый до блеска. Стены кремовые, с лепниной по карнизам. Где-то стрекотали пишущие машинки, приглушённо звонили телефоны, по коридорам деловито сновали люди с папками — обычное утро важной государственной конторы. Пахло кофе, табаком, мастикой для пола и ещё чем-то неуловимым — наверное, так пахнет власть, когда она занята работой, а не позирует для фотографов.
Нас провели мимо нескольких дверей и остановили у одной, с табличкой. За ней располагался кабинет доктора Гэбриела Хауге — помощника президента по экономическим вопросам, человека, который ведал для Эйзенхауэра всей экономической кухней страны. В приёмной, в кожаном кресле, нога на ногу, уже сидел Хьюз.
Он поднялся нам навстречу — длинный, чуть сутулый, с этим своим лихорадочным блеском в глазах, в дорогом, но мятом костюме, какие носят люди, которым плевать, что о них подумают.
— Вовремя, — бросил он вместо приветствия, оглядев нас цепко. Поцеловал руку Мардж — Готовы?
— Готовы, — кивнул я. — Бумаги при нас. Всё чисто, всё подтверждено.
— Хорошо. — Хьюз понизил голос, придвинулся ближе. — Сейчас подойдут Хамфри и государственный казначей. Хауге сведёт нас, обозначит интерес сверху, чтобы всё прошло гладко. Вы излагаете расклад по Херсту — сухо, только цифры. А вот насчёт долей — молчок. Про доли я договорюсь сам. Потом, уже без вас.
Я кивнул, будто это само собой разумелось. Но внутри у меня всё встало на свои места с тихим щелчком. «Насчёт долей — молчок». «Без вас». Вот оно. Речь шла о зарезервированном пакете — о тех самых тихих акциях будущего «Хьюз-Ньюс», которые уйдут нужным людям в благодарность за нужное решение. Это был откат.
Что ж. Я умел читать такие расклады. И умел ждать своей доли.
Дверь кабинета открылась, и нас пригласили внутрь.
Кабинет доктора Хауге был просторным, но не помпезным — рабочее место человека, который считает деньги страны, а не пускает пыль в глаза. Тяжёлый стол, заваленный папками, кожаные кресла, на стене — карта и портрет Эйзенхауэра. У окна, под серым светом дождливого утра, нас уже ждали.
Хауге представил собравшихся. Сам Гэбриел Хауге — сухощавый, в очках, с повадками университетского профессора, каким он, в сущности, и был; смотрел внимательно, цепко, без улыбки. Рядом — Джордж Хамфри, министр финансов: грузный, лысоватый, с тяжёлым подбородком и взглядом человека, который полжизни управлял сталелитейными концернами и привык, что ему подчиняются не только цифры. Государственный казначей не пришел — он был в командировке.
Хьюз держался хозяином положения, представил меня как издателя «Ловеласа» и будущего главу «Хьюз-Ньюс», а Мардж — как нашего финансового консультанта с Уолл-стрит.
Дальше говорили мы. Я обрисовал замысел, Мардж разложила цифры — сухо, чётко, по реестру: сколько бумаг Херста уже скуплено, сколько будет скуплено, в каком состоянии корпорация на самом деле и какой рычаг это даёт. Она была безупречна — ни одной лишней эмоции, голый расчёт, как и просил Хьюз.
А чиновники молчали.
Вот что меня насторожило с первой минуты. Они слушали, кивали в нужных местах, но по их лицам понять хоть что-нибудь было решительно невозможно — гладкие, непроницаемые маски людей, которые научились не выдавать себя ни жестом, ни взглядом. Зато взгляды эти, как я заметил, куда чаще скользили не по бумагам Мардж, а по самой Мардж — по её коленям в тонком чулке, по линии бюста под изумрудной — нет, сегодня строгой деловой — блузкой. Хамфри пару раз задержал взгляд дольше приличного. Я молчал, но отметил про себя: ну хоть какая-то живая реакция, и на том спасибо.
И ещё они непрерывно курили. Да так что кабинет к середине разговора заволокло сизым дымом, и я, некурящий, чувствовал, как пропитываюсь этой горечью насквозь: волосы, костюм, кожа. К вечеру хоть выбрасывай рубашку. Меня это тихо бесило, но я держал лицо — здесь не та компания, перед которой можно морщиться.