Мэрилин повернула ключ, и щелчок замка прозвучал в тесном трейлере неожиданно громко.
А дальше говорить особо нечего — да и незачем. Мы мигом оказались на диванчике, я снизу. Мэрилин быстро и торопливо расстегнула мне ширинку, задрала подол платья. Осталось только сдвинуть ей трусики в сторону и дальше… да собственно, она все и сделала сама. Набросилась на меня, нависла сверху.
— Только не кончай в меня! — тихо простонала актриса поднимаясь и опускаясь. Ее тело сотрясала дрожь, киска сжималась так, что я чувствовал даже самый мелкий спазм.
И как тут не кончить. Лишь большим усилием воли!
На Мэрилин накатил быстрый оргазм, она откинулась, сжимая руками груди под корсетом платья. А я оказался в глупом положении. Мне то что делать? Переворачивать ее?
— Не беспокойся, я все устрою!
Мэрилин слезла с меня, встала на колени рядом с диванчиком. Взяла мой напрягшийся член в руку, лукаво посмотрела мне в глаза:
— Ты же любишь такое, Кит?
Медленно опустила голову, провела языком по венчику… Я вздрогнул. Серьезно? Сама Монро будет делать мне минет⁇
…Потом мы лежали в тесноте узкого диванчика, и Мэрилин, разрумянившаяся, довольная, как сытая как кошка, вдруг перегнулась через меня, пошарила рукой где-то под столиком и вытащила оттуда пухлую папку и потрёпанную книгу в бумажной обложке.
— Вот, — сказала она, пристраивая всё это мне на грудь. — Собственно, я и затащила тебя сюда отчасти ради этого. Ну, не только ради этого, — она лукаво улыбнулась, — но и ради этого тоже.
— Что это? — Я приподнялся на локте.
— Отличная история, но ни одна студия не хочет браться. — Она постучала пальчиком по книге. — Боятся. Я говорила с Зануком, он только выругался нецензурно.
— А как называется?
— «Человек с золотой рукой». Роман. Уже года четыре по рукам ходит, все его читали, все облизываются — а толку ноль. А к нему вот, — она шлёпнула по папке, — черновая инсценировка, кто-то уже пытался переложить для экрана. Тоже ходит по рукам.
Я взял книгу. Нельсон Олгрен. Полистал растрёпанные, замусоленные десятками рук страницы.
— И про что?
— Про наркомана, — выпалила Мэрилин и понизила голос, будто само слово было неприличным. — Про карточного дилера в Чикаго, который вернулся с войны в Корее и подсел на иглу. На героин. Понимаешь? Там есть сцены ломки — такие, что мороз по коже. Настоящие. И женщина рядом с ним, и вся эта грязь, дно, музыка, карты… Кит, это сильно. Это по-настоящему сильно.
Ага, еще одно очередное «На игле». Нет, такой хоккей нам не нужен.
— А почему ни одна студия не берёт? — спросил я, хотя ответ знал.
— Ты что! — Мэрилин даже привстала. — Наркотики же. Это категорически запрещено. Кодекс студий не позволяет. Нельзя ни про дурь, ни про аборт, как и всё такое. Майер, Занук, Уорнер — да они эту книгу боятся в руки взять, чтоб не запачкаться. Им скажи «героин» — они крестятся и бегут. Большая пятёрка про это кино даже думать не станет. Их сожрёт Легион благопристойности, католики устроят бойкот, и плакали их сборы. — Она вздохнула. — Вот оно и лежит. Потому что трусы.
— А ты, значит, мне его подсовываешь.
— А я тебе его подсовываю, — она хитро прищурилась и провела пальцем по моей груди. — Потому что ты — не они. Ты не боишься.
Я молчал, перелистывая папку с черновой инсценировкой. Сцены и впрямь были сырые, рыхлые — кто-то старательный, но без искры, пытался уложить роман на экран и не справлялся с тем самым нервом. В топку.
— Подумаю. Что еще у тебя есть?
— «В порту» — Мэрилин забрала папку, перелистнула бумаги — Про портового грузчика, который идёт против мафии профсоюзных боссов. Сценарий Бадда Шульберга.
— Драма?
— Да. Со сломанными судьбами.
— А ее почему не берут?
— Студии бояться темы стукачества. Ты же знаешь сейчас эту обстановку с комиссией Маккарти…
А вот это уже интересней. Тут можно здоров приложить всю эту сенатскую плесень.
— Ладно, почитаю. Только имей в виду, руки дойдут до этого всего не скоро. У меня тут война намечается.
Монро приподнялась на локте, пытливо на меня взглянула:
— Кит, опять?
— Не опять, а снова
Прозвучало это как «Here we go again».
— Я тебя очень прошу… Ты же уже сидел в тюрьме! — Мэрилин навалилась мне на грудь, уставила пальчик в лицо.
Она за меня волнуется? Как трогательно.
— Я обещаю. Все будет хорошо.
За тонкой стенкой трейлера уже стучали, звали — Кирка отсняли, искали Монро павильон жил своей шумной жизнью. А я лежал, придавленный к розовому дивану кинозвездой и потрёпанным романом про чикагского наркомана, и думал, что денёк, который начался с горящих под окнами журналов, заворачивает совсем недурно.