Я вышел из гейта, и на выходе, у стены, под тусклой лампой, увидел Хэнка. Он стоял, облокотившись на колонну, в своей кожаной куртке, которая была мокрой и блестела от дождя. Увидев меня, он расплылся в улыбке, его лицо, обычно спокойное и немного суровое, теперь сияло.
— Кит, добро пожаловать в столицу мира! — он шагнул ко мне, крепко пожал руку. — Нью-Йорк встретил тебя дождём, но, говорят, это к деньгам.
— Если так, то я здесь надолго, — усмехнулся я, оглядывая зал. — Где Полли?
— Ждёт в гостинице. Сняла целый этаж в «Плазе», как ты и просил. Всё готово. Машину я перегнал. Конфетка!
Хэнк, перехватив мой багаж, кивнул в сторону выхода.
Мы вышли наружу, и первые же капли дождя, смешанные с влажным ветром, ударили мне в лицо. Но я тут же забыл о погоде.
Прямо у входа, под широким навесом, сиял восьмиколесный золотой лимузин. Не просто золотой — ослепительный, как слиток, в котором отражались все огни аэропорта. Я замер, разглядывая его. Adler Diplomat с чёрными, стилизованными зайцами по бокам, теми самыми, что теперь стали символом «Ловеласа». Вокруг него, несмотря на дождь, собралась небольшая толпа. Люди перешёптывались, тыкали пальцами в хромированные детали, а кто-то даже пытался сфотографировать меня, но мешал дождь.
Я едва успел сделать шаг, как из толпы вынырнул парень в мокром плаще, с блокнотом в руках, и чуть не налетел на меня.
— Мистер Миллер! Мистер Миллер, вы действительно прибыли в Нью-Йорк, чтобы поставить здесь всё с ног на голову, как в Лос-Анджелесе? — он шумно дышал, вытирал капли дождя с лица. — Я из «Нью-Йорк Таймс»! Это правда, что вы готовите здесь что-то важное в городе?
Я остановился, улыбнулся ему, чувствуя, как начинает нарастать напряжение. Пошли какие-то слухи, это плохо.
— Ничего я не собираюсь здесь переворачивать, — сказал я, хотя внутренне понимал, что это ложь. — Просто приехал поработать. Увидеть, как дышит этот город.
— Ждать новых скандалов?
— Нет, просто бизнес. Как вы знаете, Ловелас купил долю в ночных клубах Мокамбо. Мы занимаемся переформатированием дизайна, я все это лично контролирую.
Не дожидаясь новых вопросов, я шагнул к «Дипломату». Хэнк, погрузивший багаж уже держал дверцу открытой, и я моментально скользнул в просторный салон.
Внутри было тепло. Запах кожи, полированного ореха и нежного воска обволакивал меня, как мягкое одеяло. По краям салона тянулись длинные кожаные диваны, а по полу проходила мягкая, тёплая подсветка спрятанных внизу лампочек, делая интерьер похожим на будущее, которое я хорошо помнил. Бар был забит бутылками, в телефонной трубке пищал длинный гудок, можно было звонить.
Хэнк захлопнул дверь, и машина мягко тронулась, почти бесшумно, будто плыла по воздуху. Вокруг нас бежали огни ночного Нью-Йорка, отражаясь в мокром асфальте. Дождь почти стих, оставив после себя лишь влажный блеск улиц.
— Ну что, как тут без меня? — спросил я, откидываясь на тёплую кожу дивана.
— Полли — ураган, — отозвался Хэнк, не поворачивая головы. — Я ее боюсь.
— Ее все боятся. Что с охраной?
— Гвидо завтра пришлет еще подкрепление. Всё идёт по плану.
Я кивнул, глядя, как за окном поплыли фасады Манхэттена. Небоскрёбы, подсвеченные огнями, казались колоннами, уходящими в чёрное небо. Через полчаса мы подкатили к отелю «Плаза», и я снова нас окружала толпа — любопытствующие, швейцары, простые нью-йоркцы. Портье забрал чемодан, я забрал свой портфель с бумагами, поправил галстук. Игра начинается!
Глава 10
Глава 10
Снятый Полли этаж гудел, как растревоженный улей.
Несколько комнат по коридору отвели под бэк-офис — там, за сдвинутыми столами, обложившись гроссбухами и арифмометрами, сидели бухгалтеры, которых банкиры прислали для сверки. Щёлкали костяшки, шелестела бумага, кто-то диктовал колонки цифр вполголоса. А в главной комнате, самой большой, кипел настоящий штабной котёл.
Здесь командовала Мардж. Столы буквой «П», на них — телефоны, чёрные, тяжёлые, штук восемь, и почти все трубки сняты. Брокеры Дрейка сидели на линиях, прижав их плечом к уху, черкали в блокнотах, перекрикивались. На стене висела большая доска, расчерченная мелом: колонки, суммы, даты, галочки. Пахло табаком, кофе и тем особым электричеством, которое висит в воздухе перед большим делом. За окном серело февральское небо, а прямо напротив, через несколько кварталов, вставал сорокаэтажный утёс — небоскрёб Херста. Мы сидели у самого его подножия и «точили нож».
Мардж — собранная, застёгнутая на все пуговицы мисс Стайн, ни следа той женщины из бара «Уилларда» — отделилась от общей суеты, подошла ко мне с тонкой кожаной папкой и положила её передо мной на стол.