Он смотрел на меня, ожидая доброго совета.
При посторонних не начнёшь про шпионаж. Двери лифта разъехались, и вся эта толпа почтительно замерла, пропуская меня первым. Я шагнул в кабину, Ларри ввалился следом, за нами набилось человек десять, прижались плечом к плечу, глядя в потолок и в носки собственных ботинок, как это всегда бывает в лифтах.
Двери сомкнулись.
Я посмотрел на своего лучшего друга — на его сияющую, доверчивую, влюблённую физиономию — и почувствовал, как внутри все переворачивается.
— Ладно, — сказал я. — Слушай, как все не испортить.
Глава 17
Глава 17
Столовая располагалась на третьем этаже — просторная, с длинной раздачей, звоном подносов и запахом жареного мяса. Мы встали в очередь вместе со всеми: клерки впереди, репортёры сзади, все косились на меня, удивляясь нашей с Ларри демократичности. Понятно, что Херсты не радовали персонал такими посещениями и новые веяния теперь будут плотно обсуждаться всем коллективом.
Ларри катил поднос по никелированным направляющим, периодически на меня оглядываясь.
— Ну чего ты замолчал? Давай, продолжай!
— Мясо по-французски не бери, — сказал я. — Вредное блюдо, много жира. Бери грудинку и картошку.
— Кит!
Я вздохнул.
— Хорошо, — сказал я, беря себе стейк. — Только слушай внимательно и не перебивай. Главное, что должен усвоить парень в отношениях, пока ты боишься её потерять — ты не в отношениях, ты в заложниках.
Ларри чуть не выронил поднос.
— Как это?
— А так. Ты терпишь, чтобы она осталась. Она тобой крутит, чтобы получать своё. И вы оба зовёте это любовью. Настоящее начинается тогда, когда ты в любую секунду готов встать и уйти. Не орать, не хлопать дверью. Просто спокойно собрать вещи и уйти, если тебя перестали уважать.
— Так это же… это же значит, что тебе всё равно, — растерялся Ларри. — Разве это любовь?
— Наоборот. Это единственное условие, при котором она вообще возможна. — Мы двинулись к кассе. — Пока у тебя есть эта внутренняя дверь, которой ты можешь воспользоваться, ты остаёшься не потому, что боишься одиночества, а потому, что тебе с ней хорошо. Разницу чуешь? Тебя выбирают каждый день, и ты выбираешь каждый день. А не сидите вдвоём в клетке, потому что снаружи страшно.
Мы расплатились, прошли столовую насквозь и толкнули дверь в конце зала — там был отдельный кабинет для высшего руководства: круглый стол на восьмерых, скатерть, официант. Сели у окна.
Ларри расставил тарелки и уставился на меня, забыв про еду.
— Ну, допустим. А если она чемодан собирает и к маме уезжает?
— А ты не бегай за ней по квартире, не вырывай сумку, не загораживай дверь.
— А что делать?
— Сказать спокойно: это твой выбор. Хочешь уйти — иди. Только обратной дороги не будет. И пойти заниматься своими делами.
Ларри разинул рот.
— Так она же и правда уйдёт!
— Не уйдёт, — сказал я, принимаясь за стейк. — В девяти случаях из десяти это театр, Ларри. Проверка. Она ждёт, что ты упадёшь на колени. Она уже приготовилась тебя простить, снисходительно так. А ты вместо этого перешагнул — и пошёл. И вот тут она вдруг понимает, что блефовала одна и что дверь-то, оказывается, открывается в обе стороны. И весь её ультиматум складывается, как карточный домик.
— Это же жестоко.
— Это честно. Жестоко — это позволять человеку тобой помыкать, а потом копить обиду. — Я отпил воды. — И вот тебе вторая вещь, из той же оперы. Всё это враньё про равенство пятьдесят на пятьдесят. Не бывает так. Ни в офисе, ни в стране, ни в постели.
— Почему?
— Потому что любая живая система требует единого центра решений. Ты в редакции работал — представь, что у газеты два главных редактора с равным правом вето. Что будет?
— Бардак, — тут же сказал Ларри. — Ничего не выйдет в номер.
— Вот. Пока всё гладко — двоевластие кое-как ползёт. А как только кризис, деньги кончились, интересы разошлись — паралич. И в паре так же. Если нет ясности, кто ведёт, начинается тихая война: бойкоты, молчанки, обиды, «ты меня не понимаешь». Она не потому воюет, что стерва. Она воюет, потому что не чувствует, кто тут главный, и лезет проверять — а вдруг она? И, поверь, ей самой от этого паршиво.
— И что, надо, чтобы… — Ларри поморщился, подбирая слово. — Командовать ею?
— Не командовать. Установить правила и держать их. — Я отодвинул тарелку. — Не спорь, не оправдывайся, не выпрашивай одобрения. Есть черта, за которую нельзя. Перешла — санкции. Не крик, не скандал — просто выходишь из разговора. Один раз, второй. И она перестаёт проверять, потому что видит: границы настоящие. И — вот парадокс, который ты сейчас не поймёшь, но потом вспомнишь, — вот тогда она наконец расслабляется. Ей больше не надо контролировать, воспитывать, тянуть на себе. Она за спиной у человека, которого не согнёшь.