Ларри кивнул. Раз, другой. Мокрое лицо, стиснутые челюсти.
И начал набирать номер.
Диск щёлкал под его пальцем — раз, другой, третий. Потом в трубке зашуршало, и пошли гудки.
Долгие, протяжные.
Сцена в кабинете затянулась ещё на полчаса. Ларри дозвонился, глухим, деревянным голосом отдал распоряжение Синклеру, а потом — потому что не смог иначе, потому что был он всё-таки Ларри, — попросил позвать её к телефону. И была короткая, тяжелая сцена: сначала её недоумевающий писк в трубке, потом слёзы, потом рыдания, слышные даже мне через стол. Она плакала, оправдывалась, кричала, что любит его, что деньги эти — за сущую ерунду, что она не думала, что это кому-то навредит. На самом деле она наговорила себе на статью. Кража снимков это до двух лет. Если ранее не судимая, то скорее всего отделалась бы условкой, но потом ее можно было еще дожать гражданским иском по нарушению трудового контракта о конфиденциальности. Сливать информацию конкурентам — это нарушение обязанности лояльности (duty of loyalty). Сотрудник обязан действовать в интересах нанимателя; продажа его секретов на сторону — классическое нарушение, которое жестко карается огромными штрафами. Но нужен ли мне такой пиар? Сомневаюсь.
Ларри слушал, стиснув челюсти, и по щекам у него текло. Потом он положил трубку, встал и вышел, не сказав мне ни слова. Не хлопнул дверью — просто вышел, ссутулившись, как будто ему на плечи повесили мешок с песком.
Я же остался сидеть над остывшим кофе с отвратительным ощущением, будто своими руками задушил щенка.
Казалось бы, на один день хватит. Смерть Сталина, крыса в собственном доме, растоптанный лучший друг…
Но день ещё только шёл к вечеру.
Часа в четыре в мой кабинет без стука ворвался Хьюз.
Он был не просто зол. Он был в том состоянии, которое я уже научился распознавать: белое лицо, нездоровый лихорадочный блеск в глазах, дёргающийся уголок рта. Кодеин и ярость, злоба и наркотики. В руке он сжимал газету, скомканную, как тряпку.
— Что это такое⁈ — он швырнул её на мой стол.
Вечерний выпуск. Заметка была не на первой полосе — Сталин занял всё, — но на третьей, аккуратно, в две колонки. Я прочитал заголовок, и внутри у меня всё опустилось.
Кристофер Миллер, новый владелец корпорации Херста, вызван на допрос в подкомитет Сената. Слушания назначены на шестое марта. Ожидается, что издателю будут заданы вопросы о его связях, финансировании и лицах, стоящих за стремительным взлётом его медиаимперии.
— Почему я узнаю об этом из газеты⁈ — Хьюз навис над столом, упершись в него костяшками. — Почему ты не сказал?
— А что бы это изменило? — спокойно спросил я, отодвигая газету.
И это была ошибка. Я понял это в ту же секунду, потому что он взорвался.
— Что бы изменило⁈ — Он заорал так, что за дверью, наверное, подпрыгнула Полли. — Всё бы изменило, чёрт тебя дери! Всё! Я бы переформатировал сделку! Я бы вывел свои структуры из-под удара! Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты понимаешь, что теперь напишут завтра? «Хьюз и Миллер»! Через запятую! Человек, которого таскают в Сенат по подозрению чёрт знает в чём, — мой партнёр, мой компаньон, мой директор!
— Меня вызвали ещё в феврале, — сказал я. — До сделки. Повестку перенесли. Я её не прятал, Говард, я просто не считал нужным поднимать шум из-за такой ерунды. У них ничего на меня нет!
— Ерунды⁈ — он хрипло расхохотался. — Ты называешь Маккарти ерундой⁈ Ты вообще соображаешь, где живёшь? У меня военные подряды! У меня Пентагон! У меня истребители на конвейере, у меня допуск к секретным программам, у меня триста инспекторов ходят по заводам и проверяют благонадёжность каждого сборщика! А теперь по всем газетам страны пройдёт, что совладелец моей новой корпорации — фигурант расследования об антиамериканской деятельности!
— Я не фигурант. Меня вызвали как свидетеля.
— К Маккарти не вызывают как свидетеля! — рявкнул он. — К Маккарти вызывают, чтобы сожрать! Сегодня ты свидетель, завтра обвиняемый. Ты вообще представляешь, что мне сегодня наговорил Дитрих? Он мне это ещё в первый день сказал — а я его не слушал! Холлистер мне звонил из Вашингтона, он в панике, он говорит, что нас теперь начнут проверять! Меня! Проверять!
Он метался по кабинету, натыкаясь на мебель, размахивая длинными руками.
Я сидел и молчал, глядя на него, и думал одну холодную мысль: вот оно. Вот та трещина, что пробежала между нами позавчера за столом Совета директоров. Она только что стала разломом.
— Успокойся, — сказал я наконец. — Я схожу, отвечу на их вопросы и вернусь. У меня хорошие адвокаты. Ничего они не найдут, потому что находить нечего.