Эстер поймала меня в коридоре, у самого лифта.
— Кит, я еду с тобой, — заявила она, уже в пальто, с сумочкой под мышкой. — В Вашингтон. Я нужна тебе там! Я знаю многих на Холме, я знаю прессу, я могу…
— Нет, — отрезал я.
Она осеклась.
— Что — нет?
— Ты уже сделала всё, что могла. — Я говорил ровно, может, слишком ровно.
— Ты про что⁇
— Про ту твою статью. В «Нейшн». Именно из-за неё, помимо прочего, меня завтра и потащат под софиты — коммунистический журнал, левый автор, «молодые гедонисты», сочувствие цветным, вот это всё. Так что ты своё дело сделала, Эстер. Больше пока ничего не надо. Сиди в Нью-Йорке, занимайся делами корпорации.
Это было жестоко, и я это знал. По её лицу пробежала тень — она вспыхнула, губы дрогнули. Статью она писала, когда влюблялась в меня, вкладывала туда сердце, а я сейчас ткнул её этой статьёй, как уликой.
— Понятно, — сказала она тихо, отступая на шаг. — Значит, я тебе только навредила.
— Я этого не говорил.
— Нет, ты это сказал. — Она развернулась и пошла прочь по коридору, прямая, напряжённая, и каблуки её стучали злее обычного. Ну ничего. Это полезная злость, нам сейчас придется резать штаты, закрывать убыточные газеты и радиостанции.
Ладно. Потом помирюсь. Сейчас мне нужна была холодная голова и тоже порция мотивирующей злости.
В Вашингтон мы выехали на «Адлере» — золотого зверя я велел подать, несмотря на всё. Пусть репортёры у Сената удивятся: человек, которого тащат на заклание, приезжает на восьмиколёсном золотом лимузине с зайцами по бортам. Это уже само по себе заявление.
Уильям Смут прилетел в Нью-Йорк накануне и теперь сидел рядом со мной на кожаном диване салона — dсю дорогу он меня инструктировал.
— Запомните главное, Кристофер, — говорил он, глядя на проплывающие за окном мокрые мартовские поля Мэриленда. — Это не суд. Здесь нет присяжных, нет права, нет правил доказывания. Здесь есть только спектакль, и режиссер в нём — Маккарти. А точнее, его юрисконсульт, молодой Рой Кон, — вот кто по-настоящему опасен. Маккарти — таран, Кон — стилет. Смотрите за Коном.
— И как этот спектакль устроен?
Смут вздохнул, как человек, повидавший всё.
— Он устроен так, чтобы вы проиграли, что бы вы ни делали. Слушайте внимательно, я объясню механику. Первое. Вам будут задавать вопросы, в которые заранее вшито обвинение. Классика: «Когда вы прекратили встречаться с коммунистами?» Скажете «никогда не встречался» — вас обвинят во лжи под присягой и достанут какие-нибудь фотографии, где вы запечатлены с левыми журналистами. С той же Эстер. Скажете «прекратил тогда-то» — вы признались, что встречались. Ответа, который вас спасёт, в такой конструкции нет.
— Красиво, — хмыкнул я.
— Второе. В какой-то момент вам, скорее всего, посоветуют — иногда даже я, как адвокат, обязан посоветовать — сослаться на Пятую поправку. Право не свидетельствовать против себя. Юридически это ваша броня. Но в этом зале, при этих камерах, публика воспринимает Пятую поправку однозначно: сослался — значит, виновен, значит, есть что скрывать. Газеты назовут вас «коммунистом, спрятавшимся за Пятой поправкой». Ваша конституционная защита превращается в публичное клеймо.
— То есть Конституцией пользоваться нельзя.
— В этом зале — нельзя, — кивнул Смут. — И третье, самое грязное. Рано или поздно от вас потребуют назвать имена. Других людей. Тех, кто, по их мнению, тоже неблагонадёжен. Назовёте — вы спасли себя ценой чужих жизней, и вся страна будет знать вас как доносчика. Откажетесь назвать — пойдёте под статью за неуважение к Конгрессу, это реальный тюремный срок. Про «голливудскую десятку» слышали?
Про нее я знал. «Голливудская десятка» — это была группа из десяти американских сценаристов и режиссеров, которые отказались отвечать Конгрессу на вопросы о своих политических взглядах и предполагаемых связях с коммунистической партией. За это они были приговорены к тюремному заключению за неуважение к суду и попали в официальный «чёрный список», потеряв навсегда работу в киноиндустрии.
Предай или сядь. Вот и весь выбор.
Я слушал и мотал на ус.
— Скажите, Уильям, — спросил я. — А эти слушания — их будут транслировать?
— Будут, — кивнул он. — Ваша же сеть HTV в том числе. Маккарти обожает камеры, он без них жить не может, они его и вознесли. Он никогда не откажется от эфира.
Я улыбнулся про себя. Вот и славно. Он думает, что камеры — его оружие. А я знаю, что камеры — это то, что его и убьёт. Только он об этом ещё не догадывается.
— Что вы задумали? — Смут посмотрел на меня искоса, уловив что-то в моём лице. — Кристофер! Я вас очень прошу. Не импровизируйте. Отвечайте коротко, по моему знаку ссылайтесь на поправку. Наша задача — пережить этот день, а не победить. С Маккарти не побеждают. Он стольким уже сломал судьбы…