Он дёрнулся, но промолчал.
— И на её место потом сядут другие. Люди, которых ты сегодня даже не знаешь. Так устроено, Ларри. Пассажиры меняются. А дорога — продолжается. И есть только один человек, который не выйдет из твоей машины никогда, до самого последнего поворота. Знаешь кто?
— Кто?
— Ты сам. Ты сам, Ларри. Единственный, кто с тобой от первого дня до последнего.
— А если, — тихо спросил он, — если я как раз с собой-то и не умею? Если мне одному — хоть в петлю?
— Вот! — я ткнул в него пальцем. — В этом всё и дело. Если после ухода человека тебе кажется, что вместе с ним рухнул весь твой мир, — значит, ты слишком долго жил его интересами. Чужими. И забыл выстроить отношения с самим собой. Ты Дженет свою сделал центром вселенной — и теперь, когда центр выпал, вся вселенная посыпалась. А надо было центр держать в себе.
Ларри отхлебнул виски, задумался.
— Но ведь семья, — сказал он. — Ну вот женился бы я на ней, дети… это же тыл. Опора. На всю жизнь.
— Ещё одна красивая иллюзия, — покачал я головой. — Самая опасная, между прочим. Мужики верят, что штамп в паспорте и дети — это пожизненная страховка от одиночества. А это не страховка. Любые отношения живут ровно до тех пор, пока обе стороны хотят их сохранять. Женская любовь, Ларри, — штука практичная, мы с тобой об этом уже говорили. Женщина держится за мужчину, пока он силён, полезен, пока даёт ей то, что ей нужно, — опору, статус, спокойствие. Это не хорошо и не плохо, это просто природа, так уж всё устроено. И дети вырастают, разъезжаются, живут свою жизнь и ничего тебе не должны сверх того, что сами захотят дать. Так что строить всю жизнь на надежде «кто-то будет рядом навсегда» — гиблое дело. Люби семью, вкладывайся в неё, но опору держи в себе. Всегда.
— Мрачно ты как-то, — пробормотал Ларри.
— Не мрачно. Трезво. — Я подался вперёд. — Слушай главное, Ларри, ради этого и вся лекция. Твоя способность жить одному — это и есть мерило твоей свободы. Понимаешь? Пока ты боишься остаться один, тобой легко управлять. Тебе достаточно намекнуть — уйду, брошу, разлюблю, — и ты уже поступаешься собой, принципами, гордостью, лишь бы не остаться в пустой квартире. Так тебя и держали в узде раньше. Больше скажу. Так держат в узде миллионы мужиков. Чем сильнее человек боится одиночества, тем он послушнее, тем легче его вести на верёвочке.
— И что делать?
— А вот как перестанешь бояться быть одному — тогда с тобой начнёт происходить удивительная штука. — Я улыбнулся. — Ты вдруг спокойно посмотришь на всё это. Перестанешь цепляться за людей любой ценой. Перестанешь выпрашивать внимание и одобрение. И начнёшь сам выбирать, кого пускать в свою машину, а кого высаживать на обочине. И знаешь, что самое смешное? Вот таких мужиков — которым и одному нормально — как раз больше всех и уважают. И женщины к ним тянутся сильнее всего. Потому что от них веет силой, а не отчаянием. Они начинают отношения не потому, что подыхают в одиночку, а потому, что нашли кого-то достойного, с кем захотелось разделить дорогу. Чуешь разницу?
Ларри молчал, глядя в стакан. Что-то в нём сдвигалось, я видел.
— И последнее, — сказал я тише. — В конце-то концов, Ларри, любое важное решение ты принимаешь один. Можешь спрашивать советов у кого хочешь, у меня, у Полли, у психоаналитика за сто долларов в час. Но подписывать бумагу, уходить, оставаться, начинать заново — будешь ты сам. И жить с последствиями — тоже ты. И под самый конец, когда исчезнут все зрители, ты останешься один на один с единственным судьёй, чьё мнение по-настоящему важно. С самим собой. И вот тогда выяснится, честно ты прожил свою жизнь или всё протаскался в страхе, поступаясь собой ради того, чтобы кто-то рядом не ушёл. Так что задача у мужика простая, Ларри. Стать человеком, с которым тебе самому не противно остаться наедине. Вот и всё. Остальное — приложится.
Я замолчал. Ларри долго сидел, глядя в стакан, потом медленно поднял голову. Взгляд у него был всё ещё грустный — но уже другой. Не потухший, не пустой, а какой-то задумчивый, живой.
— Знаешь, Кит, — сказал он. — А ведь ты, зараза, прав. Опять прав.
— Я всегда прав, — усмехнулся я. — Допивай, страдалец. И пойдём. У нас сегодня вечером «Оскар», а до него ещё сто дел. Некогда нам с тобой в тоске сидеть.
Глава 26