Я подошёл к высокой балконной двери, потянул за ручку — и не тут-то было. Заперта. Мало того — я разглядел в предутреннем сумраке, что створки аккуратно опечатаны: тонкая бумажная полоска с печатью проклеена по стыку. Мол, не положено, гостю на балкон хода нет.
Ну-ну.
Я усмехнулся, поддел печать ногтем, сорвал бумажку, повозился с тугой щеколдой — и распахнул дверь. Свежий апрельский воздух хлынул в номер. Я выбрался на узкий балкончик-эркер, нависавший над площадью.
И замер.
Прямо передо мной, за крышами, в предутренней дымке вставал Кремль. Зубчатые стены, башни, рубиновые звёзды, ещё горящие в сумерках. Внизу лежала пустая Манежная площадь. Красиво. И холодно, бодряще.
Тело просило движения после суток в самолётных креслах. А почему бы нет? Лучше каратэ для этого ничего не придумано.
Я скинул рубашку — прохладный ветер обжёг кожу, — встал в стойку лицом к Кремлю и начал. Медленно, сосредоточенно, раскручивая ката. Блок, удар, разворот, выпад. Кулаки резали холодный воздух, дыхание ровное, пар шёл изо рта. Я работал в полную силу, но без спешки, вкладываясь в каждую позу, как учил Хэнк. Небо светлело, гасли звёзды над башнями, а я на балконе «Националя», голый по пояс, тянул одну кату за другой.
А внизу началось движение.
На пустой площади, у тротуара, стояла неприметная чёрная легковушка — я её сразу и не приметил. И вот теперь дверцы её открылись, и наружу выбрались двое. Молодые, крепкие, коротко стриженные, в одинаковых тёмных костюмах — ни с чем не спутаешь этот фасон и эту выправку. Они вышли из машины, задрали головы и уставились на меня.
Стояли и смотрели. Один что-то сказал другому, не отрывая взгляда. Второй кивнул, вытащил рацию их машины, что-то произнес в нее.
Ещё бы. Объект вёл себя недопустимо. Опечатанную дверь вскрыл — это раз. Вылез на балкон, куда не положено, — это два. И теперь, полуголый, на рассвете, выделывает какие-то устрашающие движения, рубит воздух руками и ногами, замирает в диких позах — лицом прямо к Кремлю. Что это? Гимнастика? Ритуал? Провокация? Тайный знак? Как это описать в рапорте? «Объект вышел на балкон и в 6:40 утра, совершал резкие телодвижения агрессивного характера в направлении Московского Кремля».
Я представил себе лицо того, кто будет это писать, и едва не сбился, сдерживая смех.
Пусть смотрят. Пусть гадают. Чем непонятнее объект, тем больше вокруг него суеты, тем больше глаз на него отвлекается — а это ровно то, для чего меня сюда и взяли. Я живая головоломка, ходячий вопросительный знак. Даллес был бы доволен.
Я нарочно, глядя прямо на них сверху, докрутил кату до конца — чётко, красиво, с выдохом-киай на последнем ударе, эхом хлестнувшим по пустой площади. Двое внизу переглянулись. Потом замер в финальной стойке, выровнял дыхание и поклонился — Кремлю, встающему солнцу и двум коротко стриженным зрителям в костюмах, всем сразу.
И, довольный собой и утром, ушёл с балкона в тёплый номер — принимать душ и одеваться к завтраку.
Глава 31
Глава 31
Утро продолжилось завтраком в ресторане «Националя» — среди мрамора и пальм в кадках. Кормили щедро, напоказ: икра, блины, осетрина, хороший бразильский кофе. Зубры, помятые после перелёта, оживали над тарелками. Солсбери желчно заметил, что икру нам будут подавать каждое утро ровно до тех пор, пока мы не уедем, а страна её в глаза не видела лет двадцать. Мэлони, ничуть не смущаясь, наворачивал за троих.
Ровно в девять в вестибюле стояла Вера — прямая, застёгнутая, волосы опять в пучке, с папкой в руках, точная, как хронометр.
— Доброе утро, мистер Миллер. Автобус подан.
— Как спалось, Вера?
Девушка мой вопрос проигнорировала. Ну ничего, капля камень точит.
Мы отправились к автобусу.
Приём в министерстве иностранных дел я почти не запомнил — стандартная процедура. Обшитый деревом зал, длинный стол, вода в графинах, речи о мире и дружбе народов, вежливые улыбки, обмен любезностями. Трояновский переводил, дипломаты рассказывали о достижениях страны, намекали, чему можно уделить внимание в своих репортажах. Все предсказуемо, всё это я слушал вполуха, потому что мне не терпелось наружу. Мне нужен был город.
А потом нас повезли смотреть Москву — и я приник к окну автобуса и уже не отрывался.
Я впитывал. Жадно, до рези в глазах.
Улицы — широкие, непривычно пустые. Машин почти нет: редкие «Победы», «эмки», грузовики, чёрные «ЗИСы» начальства, троллейбусы с рогами. И оттого проспекты казались огромными, гулкими, как реки без воды. Здания — тяжёлые, монументальные, сталинский ампир с лепниной, колоннами, звёздами и снопами; между ними — деревянные дома, заборы. Стройки повсюду, краны, леса. Кумачовые лозунги через улицу: «Слава советскому народу — строителю коммунизма!», «Миру — мир!». Портреты вождей на фасадах — новые, свежие, ещё не выцветшие.