— Мне? — она соизволила поднять бровь на одну десятую дюйма. — Зачем?
— Как зачем? Отбиваться от поклонников, — я развёл руками с самым серьёзным видом. — Такая красивая женщина, они же наверняка вокруг табунами ходят. Один прицепится, другой… А тут раз — и ногой по голове. И никаких хлопот.
Вера остановилась, повернулась ко мне. И посмотрела так, что, будь я послабее, я бы, наверное, попятился.
— Мистер Миллер, — произнесла она ледяным, отчётливым голосом. — У меня нет поклонников. Тем более во множественном числе. Это разврат!
И, кивнув мне с безупречной вежливостью, поднялась в автобус первой. А я смотрел на ее аппетитную попку, размышлял о моральном кодексе коммунизма. Может и правда у меня разврат, а жить надо вот, все строем, как роботы? Секс только ночью, в темноте, под одеялом? И обязательно в миссионерской позе, никакого блуда и оргий…
Я пошёл следом, кусая губу, чтобы не рассмеяться в голос.
Ага. Как же. У нас тут и поклонников нет, и разврата нет, и вообще, как скажут в этой стране через тридцать с лишним лет на весь мир, — секса в СССР нет.
Ничего, Вера Мыскина. У нас то как раз секс с вами будет. Обещаю!
Приём в Кремле был назначен на вторую половину дня.
Нас провели через Спасские ворота — и вот тут даже видавшие виды зубры притихли. Кремль изнутри мало кто из иностранцев видел вообще, он ни разу не туристический, свободного прохода нет и в помине.
Мощёные дворы, соборы с золотыми куполами, Царь-пушка, желтоватые корпуса, часовые на каждом углу. Ощущение, что ты попал в самое сердце — не города, а страны, системы, эпохи. Нас досмотрели и повели длинными коридорами здания Совмина. Ковровыми дорожками, глушившими шаги, мимо дубовых дверей без табличек, и тишина стояла такая густая, что хотелось откашляться.
Принимали в просторном зале с длинным столом, накрытым зелёным сукном. Графины, стаканы, блокноты, остро заточенные карандаши. Поздоровались, представились. Потом расселись: американцы по одну сторону, советские — по другую.
Напротив Георгий Максимилианович Маленков. Председатель Совета Министров СССР. Первый человек в государстве — во всяком случае, по должности.
Полный, рыхлый, с одутловатым бледным лицом и зачёсанными назад тёмными волосами, он производил впечатление большого усталого чиновника, а не вождя. Мягкие толстые руки, негромкий голос, аккуратные, взвешенные движения. Он сел, сразу выразил через Трояновского, надежду на укрепление взаимопонимания между народами. Началось импровизированное коллективное интервью.
Зубры взялись за дело всерьёз. Вопросы посыпались по всем горячим точкам, а таких было предостаточно.
Корея. Переговоры о перемирии как раз сдвинулись с мёртвой точки, начался обмен больными и ранеными пленными, и весь мир гадал: настоящее это движение или очередная пауза перед новым витком бойни.
— Господин председатель, готов ли Советский Союз содействовать скорейшему заключению перемирия?
Маленков помолчал, посмотрел на свои руки.
— Советский Союз всегда стоял и стоит на позициях мира, — сказал он ровно. — Мы приветствуем всякий шаг, направленный на прекращение кровопролития. Вопрос, разумеется, требует согласования всех заинтересованных сторон.
И всё. Ни слова конкретики.
Германия и Берлин. Тот же результат: мы за мирное урегулирование германского вопроса в интересах европейской безопасности, при должном учёте законных интересов всех сторон. Что это значит? Да ничего не значит.
Амнистия, объявленная в конце марта, — сотни тысяч выпущенных из лагерей.
— Означает ли это пересмотр прежнего курса?
— Это означает, — Маленков подбирал слова медленно, как человек, идущий по льду, — что советская законность соблюдается неукоснительно, а допущенные отдельными работниками нарушения устраняются.
Кто допустил? Какие нарушения? Молчание.
Снижение розничных цен с первого апреля, водородное оружие, мирное сосуществование двух систем — на всё один и тот же обтекаемый, ватный ответ. Гладкий, безукоризненный и абсолютно пустой.
Я смотрел на него и понимал: он боится. Не нас, конечно, — он боится сказать лишнее слово. Он в этом кресле месяц. Он ещё не освоился, не почувствовал власть, не понял, где границы дозволенного, — а потому не говорит ничего вообще, потому что за «ничего» точно не накажут. Сильный политик так себя не ведёт. Так ведёт себя человек, которого посадили на трон, а он не уверен, что удержится.
Я вопросительно посмотрел на сидящего рядом Солсбери, тот пожал плечами: мол, я предупреждал.