— Правда, что ли? — Валькирия подбоченилась. — А врёшь небось.
— Зуб даю. — Я огляделся, понизил голос, будто по секрету. — Слушайте, девчонки. А расскажите, как оно у вас тут устроено, а? Стройотряд, нормы, быт — всё как есть. Мы про это в газете напишем — вот, мол, как советские студентки строят университет своими руками. А товарищ мой вас для истории снимет. — Я кивнул на Мартина. — Он фотограф, каких поискать.
Девчонки поразглядывали Мартина, тот показал камеру, экспонометр для измерения уровня света.
— А чего он молчит-то всё? — шепнула казашка, стрельнув в Манхоффа глазами. — Гладкий такой, важный. Неразговорчивый.
— Стесняется, — доверительно сказал я. — Он парень скромный, а вы вон какие красавицы. Оробел человек.
Мартин, уловивший, кажется, только своё имя и слово «фотограф», сообразил, чего от него ждут, вскинул «Лейку». Валькирия тут же приосанилась, забросила косу на грудь, уперла руку в бок — поза сама пришла, будто она всю жизнь работал моделью. Маленькая рядом сжалась было, а потом чуть повернула точёное личико к свету, инстинктивно, правильно. Щёлк. Щёлк. Мартин переступил, поймал угол, снял ещё. Ловко, быстро — профессионал.
— Ой. — Валькирия вдруг посерьёзнела, зыркнула в глубину коридора. — Всё, хорош. Сейчас прораб припрётся — а мы тут прохлаждаемся, лясы точим. Он и так лютует, мы норму не выгоняем. Разгонит к чертям.
Вот тут я и сделал стойку. Как гончая.
Потому что понял: сейчас они уползут вверх по стремянке, придёт прораб, нас погонят к делегации — и всё, поминай как звали. А такую фактуру я упускать не привык. Ни как издатель, ни как мужчина.
— Раз тут не дадут поговорить, — сказал я быстро, — давайте вечером. По-человечески. Мы за вами заедем.
— Куда это заедете? — вскинулась валькирия, но глаза уже меня препарировали, разворачивали.
— На речку. Пикник, интервью, всё чинно-благородно. Про журфак поговорим, про будущее советской журналистики. — Я улыбнулся во весь рот. — Заодно расскажете, каково это — университет строить.
— Ишь ты, какой резвый! — Она уперла обе руки в бока, оглядела меня ещё раз, с головы до ног, и махнула рукой. — А, ладно. Пиши адрес. Общежитие на Стромынке, знаешь? В шесть, у вахты.
— В шесть, — повторил я, впечатывая в память. — Как штык.
И тут по гулкому недостроенному коридору, отражаясь от голых стен, раскатился голос — испуганный, с той особой холодной звонкостью, которую я уже научился узнавать из тысячи.
— Мистер Миллер! Мистер Ми-иллер! — Пауза, шаги. Куда вы пропали?
Вера. Ищет потеряшек.
— Всё, уходим, — шепнул я девчонкам. — В шесть. Не забудьте.
Я сгрёб Мартина за локоть — тот едва успел опустить камеру — и потянул за собой, прочь из крыла, пока нас тут не застали на «горячем».
Глава 5
Вера догнала нас у выхода из крыла, и по её лицу я понял, что отповедь она репетировала все то время, что искала меня и Мартина.
— Мистер Миллер, — начала она на английском, поравнявшись. — Так нельзя. Вы не можете просто… уходить от группы. Есть маршрут. Есть регламент. Я за вас отвечаю!
Прозвучало это не грозно, а скорее просительно — как у учительницы, которая сама не верит, что двоечник её послушает.
— Вера, — сказал я проникновенно, — мы фотографировали колонны. Исторический момент. Монументальная советская архитектура, растущая из строительных лесов. Мартин снимал для потомков!
— Вы снимали не колонны, — она поджала губы. — Я слышала женские голоса и смех.
— Боже! Я слышу нотки ревности в голосе⁈
Вера открыла рот, закрыла, и в глазах у неё мелькнуло то беспомощное выражение человека, который понимает, что спорить с балаболом — всё равно что боксировать с туманом. Она отвернулась и пошла вперёд, к группе, очень прямая. Но краешек рта у неё дрогнул. Я видел. Ещё одна трещинка… Рано или поздно я запихнусь в ее главную трещинку.
Мартин пристроился ко мне сбоку, оглядываясь, не слышит ли кто, присосался как пиявка:
— Кристофер, ну правда. Откуда ты знаешь русский? Я тут второй год, зубрю слова каждый вечер, а говорить почти не могу. Понимаю более-менее, читаю со словарём, а как рот открою — всё. Эти жи-ши, ы, мягкие знаки… «Ыыы». Я это «ы» произнести не могу, у меня челюсть не так устроена. А ты трещишь, как будто тут родился.
— Талант, Мартин, — сказал я скромно. — И хорошие преподаватели.
— Ты учился в университете Калифорнии?
Манхофф покраснел, тихо произнес:
— Нам перед вашим приездом пришли выжимки из личных дел. Правда про русский язык там ничего не было.
— Личных дел где⁇
— Центральное разведывательное управление. Но я тебе не говорил!