Я поблагодарил, расплатился.
Ашот не обвесил. Дальше пошло само собой: тархун у его соседа, огурцы из бочки, которые хрустели уже в руках; хлеб, овощи. В сладком ряду я набрал чурчхелы, халвы, вязанку сушёной хурмы и банку мёда в сотах — продавщица дала попробовать с ложечки и следила за моим лицом строже, чем таможенник за декларацией.
Оставалось вино. Я вернулся к Гиви и спросил, где тут винный магазин.
Он оскорбился всем телом.
— Магазине⁈ Там разбавленный компот. — Он оглянулся, поманил меня за прилавок. Под мешковиной я увидел ящик. Тёмные бутылки без этикеток, залитые сургучом. — Виноградный сок. Понимаешь? Дядя в Кахетии делает. Саперави. Такой сок в Кремле не пьют, потому что не знают, где брать. Дать попробовать?
Кто же откажется…
— Дать
Гиви отлил в стакан из открытой бутылки. Я попробовал. Божественно! Вкус плотный, терпкий, с нотами спелых ягод и специй. Настоящая кровь земли… И спасибо, что у нынешних гаишников нет алкотестеров!
— Давай пять бутылок, — сказал я, потом задумался. Какая там крепость у Саперави? Десять градусов, одиннадцать? — Давай семь!
Возьму с запасом.
— Вот это правильно! Вот это молодец… Все дэвки будут твои, красавиц.
Обратно я шёл, как владелец каравана: два носильщика, которых Гиви свистнул мне из-за рядов, тащили мясо, корзины с мясом, овощами, а я нёс шампуры на плече, как ружьё. Толпа у входа за это время не рассосалась, а окрепла. Мартин сидел в машине с лицом человека на электрическом стуле.
— Открывай багажник, — сказал я. — Пикник подготовлен, осталось найти четыре кирпича.
— Кирпича? — переспросил Марти. — Зачем⁈
— Гиви сказал, лучший мангал — это земля. А я склонен доверять специалистам.
До Стромынки мы доехали за двадцать минут — я гнал по набережным, и Мартин всю дорогу держал купленную хурму, как гранату с выдернутой чекой. Оказалось, что он никогда не пробовал этот фрукт. Общежитие открылось за поворотом — громадный серый корпус в пол-улицы, окна в шесть этажей, из окон музыка, бельё на верёвках между рамами и головы, головы, головы. Пятница, вечер близко, весна. Студенческий улей гудел, возле входа толпились парни и девчонки. Первые курили, вторые на лавках лузгали семечки.
ЗИС я остановил напротив крыльца. Секунд десять улица ещё жила как жила. Потом нас увидели.
Первыми, конечно, снова материализовались мальчишки. За ними подтянулись студенты: парни в рубашках с закатанными рукавами, кто с авоськой, кто с волейбольным мячом. Девчонки были одеты в обычные платья, блузки с юбками, ни одной в штанах или джинсах! Эта толпа отличалась от рыночной, как шампанское от кваса. Там на ЗИС смотрели с опаской — начальство приехало, не к добру. Тут — с восторгом и наглым любопытством. Какой-то очкарик уже вслух читал лекцию про восемь цилиндров, двое спорили, чей это ЗИС — МИДа или киностудии, а рыжий верзила с мячом громко предположил, что приехали снимать кино и сейчас из машины выйдет Столяров.
Вместо Столярова из машины высунулся я и надавил на клаксон. Фаэтон взревел так, что с карниза снялись голуби, а очкарик присел.
В окне на третьем этаже мелькнуло, исчезло, хлопнуло. Через полминуты дверь общежития распахнулась, и на крыльцо вылетели они.
Впереди — моя валькирия. Свежая укладка светлых волос, простое ситцевое платье в мелкий цветочек, явно самое нарядное, тонкий поясок, туго перехвативший талию, — и всё то, что выше и ниже пояска, никакой ситец скрыть был не в состоянии. «Пятый размер» при виде ЗИСа задохнулся и замер вместе с хозяйкой на верхней ступеньке. Хороша она была до безобразия — рослая, статная, с той северной, крупной красотой, которая дается только генетикой. Плюс со вкусом! На шее был красивый голубой платок, повязанный необычным узлом. В руках плащ и сумочка.
За ней стояла подруга. Казашка, тоненькая, в тёмной юбке и белой блузке, две смоляные косы до пояса, скулы как у степной царевны и глаза, которые сейчас распахнулись на пол-лица. Она первой вышла из ступора, вцепилась подруге в локоть и потянула назад, к двери, шепча что-то отчаянное — я с места читал по губам: «Куда, дура, нас же за это…». В руках у нее тоже был белый плащ, а вот сумочки я не увидел.
Валькирия локоть высвободила. Постояла ещё секунду. И пошла ко мне через расступающуюся толпу — подбородок вверх, каблучки стучат по асфальту, вся общага прилипла к окнам.
— А я думала, ты балабол, — сказала она, остановившись у сияющего крыла. — Наговорил с три короба: иностранец, то, се… А ты вот какой.